Иду по дому, не включая света, чтобы никого не разбудить. Спускаюсь по лестнице, водя рукой по стене. Но вот какой-то слабый свет понемногу рассеивает тьму. Горит он за приоткрытой дверью в кладовку. Я же говорила, он чем-то лакомится! «Сейчас я поймаю его на горячем», — думаю я и легонько улыбаюсь. Но, подойдя ближе, я слышу приглушенные голоса, доносящиеся из кладовки. Он там не один…
— Ахмед, нет, прошу тебя, — слышу я умоляющий шепот Самиры. — Это давно в прошлом, я уже выросла, теперь я взрослая женщина, я хочу выйти замуж… Да я, в общем, уже замужем… Я хочу иметь детей…
— Но разве тебе кто-то запрещает? — странным, будто не своим голосом говорит мой муж. — От тебя не убудет. Давай, мы ведь не раз это делали.
Затаив дыхание, я замираю на месте. О чем это он?
— Но я больше не хочу, не могу… — В ее мольбе слышно отчаяние.
— Не ломайся, поворачивайся задом, и быстро! — нахраписто требует Ахмед. — Я кому сказал! — приказывает он сквозь стиснутые зубы.
— Но я заболею, я уже болела из-за этого! — рыдает Самира. — Оставь меня в покое, черт возьми, у тебя же есть жена! Что тебе от меня нужно?!
— Мне нужна твоя задница, сестричка.
— Вся семья вскладчину оплатила тебе твою чертову учебу в Польше — и все лишь для того, чтобы ты наконец уехал и оставил меня в покое!
— Ну да, ну да…
— Ты хочешь затрахать меня до смерти?! — кричит она, но ее голос глухо обрывается.
Не веря собственным ушам, я на цыпочках подхожу к щели между дверью и косяком. Вижу, как мой муж, стоя на полусогнутых ногах, сзади входит в собственную сестру, прижатую под тяжестью его тела к старому деревянному столу. Затем он тянется в сторону, окунает руку в стоящую рядом бочку с оливковым маслом, смазывает свой член и пробует еще раз, издавая при этом нечленораздельные животные звуки. Длинные волосы девушки рассыпаются по спине, она пытается защищаться, но ее руки не достают до его торса, а стройные ноги, не находя опоры, судорожно дергаются в воздухе.
— А-а-а-а… — слышу я ее плач, напоминающий жалобное скуление.
— О-о, хорошо, вот теперь хорошо, вот это я понимаю… — Ахмед близок к разрядке. — Славная девочка, вот так, вот так… — Жирной рукой он гладит ее густые черные волосы.
Еще один резкий толчок — и он всем телом падает на хрупкое тело Самиры. Через мгновение, удовлетворенный, он выходит из нее и, снова наклоняясь над столом, тянется к бочке с оливковым маслом, вылавливает оттуда черный плод и с наслаждением съедает.
Не дожидаясь, пока меня здесь застанут, я, словно бешеная, бросаюсь бегом вверх. Сердце колотится, мысли в беспорядке. Вбегаю в спальню, запрыгиваю в постель, с головой накрываюсь одеялом и застываю от ужаса и отвращения. Не знаю, как мне это пережить. Многого могла я от него ожидать, но такого… Впрочем, почему бы и нет? Боже мой! А знаю ли я его, моего собственного мужа?..
Теперь я не сплю по ночам и почти каждый раз слышу тихие крадущиеся шаги своего супруга, который отсутствует около часа или немногим более. Разумеется, я ни о чем его не спрашиваю и делаю вид, будто сплю. Днем хожу как в воду опущенная и стараюсь не встречаться с ним взглядом — я не в состоянии смотреть ему в глаза.
Значит, это у него началось еще до отъезда в Польшу. Но ведь теперь, как и говорит Самира, у него есть я, его жена, с которой он может искать наслаждений! Видимо, я ему больше не нравлюсь, он меня не хочет; должно быть, я постарела, растолстела, стала для него обыденной, будничной… От этих мыслей мне становится еще грустнее. Зачем я только согласилась остаться здесь? И что теперь делать? Какая же я алчная дура! Соблазнилась фермой, думала, буду госпожой, землевладелицей… А получила что? Дерьмо, завернутое в красивую цветную бумажку. И в это дерьмо я вступила сама, по своему же собственному желанию.
Рано утром после очередной бессонной ночи я иду в сад — подышать свежим воздухом. В углу, в тени, у длинного каменного стола замечаю Самиру. Поколебавшись минутку, я все же направляюсь к ней. Она сидит в мягком пляжном кресле; на коленях у нее толстая книга, но взгляд блуждает в пустоте. Выглядит она скверно: на посеревшем лице — ни следа обычного румянца, глаза опухли. Волосы она гладко зачесала и заколола в скромный пучок. Одета девушка нетипично для себя — не в современном европейском стиле, а традиционно, по-арабски: на ней длинное серое платье. В нем она похожа на монахиню. Весь ее вид говорит о немощи и бессилии.
— Привет, Самирка. — Мне невыносимо жаль ее и стыдно перед ней за моего мужа.
— Блонди… — слабым голосом произносит она.
Я присаживаюсь около нее и беру ее ледяную руку в свою ладонь. Мы пристально смотрим друг другу в глаза: она — как затравленный, смертельно раненный зверек, я — с грустью и состраданием. Мы понимаем друг друга без слов, молчание не тяготит нас — мы поддерживаем друг друга уже тем, что сидим рядом, рука в руке. Две несчастные женщины, обе попавшие в безвыходную ситуацию.
—
