— Я не только не масон, — ответил я. — Я искренне считаю, что масонство в России — это болезнь, прикрытая благородством.
Князь остановился, удивлённо глянув на меня:
— Это сильное заявление. Особенно для человека, который строит храмы из стекла и использует кроликов в качестве помощников.
— Я не против тайн, — сказал я. — Я против секретов, которые рвут общество на части. Масоны говорят о братстве. Но где оно, если они клянутся в верности ложе, а не Отечеству? Где свобода, когда каждый шаг — по шифрованной лестнице, понятной только посвящённым? И где равенство — в стране, где дворянин и крестьянин стоят в разных рядах?
— Вы говорите так, будто масонство — угроза.
— Оно и есть угроза. Не потому, что они хотят свергнуть трон. Большинство — не хотят. А потому, что они создают государство в государстве. Они клянутся друг другу в верности, верят в свои учения, решают свои вопросы за закрытыми дверями. И когда настанет час, когда интересы ложи столкнутся с интересами России — кого они выберут? Того, кто дал им чин, или того, кому они дали клятву?
Николай Павлович помолчал, глядя на море.
— Но ведь среди масонов были и есть великие люди. Радищев. Новиков. Мой дед, Пётр Фёдорович, с ними сближался. Даже мой брат Константин Павлович — член двух лож.
— Были и есть, — кивнул я. — Именно поэтому я и говорю о болезни, а не о злодействе. Потому что вначале всё благородно: «Просвещение», «свобода», «духовный рост». Но чем дальше, тем больше тайна становится оружием, а не инструментом. Масоны не учат людей думать — они учат их повиноваться новой иерархии. Им не нужно, чтобы крестьянин читал. Им нужно, чтобы он верил: где-то наверху есть «просвещённые», которые всё решат за него.
— Вы считаете, что они мешают реформам?
— Они их подменяют. Вместо школ — ложи. Вместо законов — символы. Вместо просвещения — ритуалы. Кстати, а почему вы завели этот разговор? — спросил я.
— Готовится манифест о запрете масонских лож и прочих тайных обществ в Российской империи, — по-простецки пожал плечами Николай Павлович. — Хотел узнать, что вы об этом думаете.
А вот это — хорошая новость. Давно пора прикрыть эту вольницу. Значит, наш променад оказался не бесполезным.
— А вы у каждого знакомого спрашиваете о его принадлежности к ложе? — поинтересовался я, когда мы уже подошли к его участку. — Мне почему-то кажется, что этим должны заниматься спецслужбы, а не члены царствующей семьи.
— Я помню, вы предлагали восстановить Тайную канцелярию, — кивнул князь. — И кого вы видите её руководителем?
— А кем у нас сейчас является Александр Христофорович Бенкендорф? Начальником штаба Гвардейского корпуса? Чем не кандидатура на столь деликатный пост?
— Так он же член ложи «Соединённых друзей», — возразил Николай Павлович. — Мне кажется, вы сами себе противоречите.
— Как я и говорил — не все масоны настроены радикально. «Соединённые друзья» и вовсе не имеют никаких целей, кроме братских трапез и вечеров с дамами, которых они величают «нимфами двора Купидона». К тому же ничто не мешает посоветовать Александру Христофоровичу покинуть ложу, пока она не сменилась на нары в Петропавловской крепости.
Князь надолго замолк.
Солнце тем временем готовилось скрыться за горизонтом.
Я выбрал участок с видом на море и подозвал Николая Павловича:
— Вы ведь ещё не видели, как работает наш маяк? Сейчас начнётся самое интересное.
Мы постояли в тишине, глядя на церковь.
И в тот самый миг, когда на её куполе дважды вспыхнуло маленькое солнце, со стороны бухты прогремел орудийный залп.
Князь вопросительно посмотрел на меня.
Я лишь пожал плечами:
— Ой, всё. Я сам шокирован…
После Крыма нас с Катей ждал Санкт-Петербург.
По пути сделали остановку в Велье, чтобы выгрузить часть привезённых деликатесов для местных жителей.
Фрукты и бахчевые — в плетёных корзинах. Рыба — в дубовых бочках и вязанках.
Улетая из поместья, я велел управляющему более-менее справедливо раздать гостинцы крестьянам и работникам.
Жена, как истинная хозяйка оставила часть продуктов в своём контейнере для себя, и чтобы в столице угостить Ольгу и моих родных.
Как выяснилось, в закрытом контейнере время не движется, и потому можно было не беспокоиться, что продукты пропадут.
Проснулся я среди ночи.
Тишина. Темнота. А рядом — пусто.
Кати в постели не было.
Я накинул халат и пошёл её искать.
Свет горел в столовой.
Там, за столом, при неярком свете, созданном Перлом, сидела моя жена.
Перед ней — настоящий пир.
Свежий виноград, груши, инжир, гранат, половина арбуза, с воткнутой в мякоть ложкой. Рядом в плетеной корзинке лежал нарезанный белый хлеб.
Катя воздушным лезвием шинковала… селёдку.
Я подошёл к столу, оторвал от грозди винограда небольшую кисть и уселся напротив жены. Та сдула ртом чёлку, спадающую ей на лицо, и посмотрела на меня взглядом ребёнка, у которого отняли любимую игрушку.
— Тебе жалко, что ли? — попытался я оправдаться за реквизированный виноград.
— Не жалко. Убывает, — хихикнула Катя и продолжила заниматься рыбой.
— К такому набору продуктов молока не хватает, — заметил я, чтобы поддержать разговор.
