***
На Еву неумолимо надвигалась школа, пугала и расстраивала своими будущими проблемами. Ромка заканчивал второй класс и убеждал, что ничего страшного там нет. Но пугалась она вовсе не самой школы, а обсуждений с мамой уроков, оценок и того, что написано в учебнике. А дома и так уже было совсем не сладко. Папа появлялся редко, и всегда очень пьяным. Мама начинала ругаться с порога и не оставляла его, пока он не свалится спать. Это было очень громко и дымно. Мама выкуривала за день пачек сто беломора. Ева закрывалась у себя в комнате, затыкала уши ватой и пыталась читать. Иногда до Евы долетали мамины всхлипывания – мама, оказывается, умела плакать. И вроде бы всегда папу было жалко, а сейчас Ева потерялась: обоих родителей было жаль до слез, но как помочь она не знала.
Как-то вечером Ева прибежала домой пораньше, чтобы быстро умыться и лечь спать, на случай боевых действий. В дверь позвонили, потом еще. Мама не открывала, видимо, решила, что папе не помешает иногда тренироваться попадать ключом в замочную скважину. Ева не выдержала, пошла открывать.
На пороге стоял отец, в любимом подшофе и со слегка помятым букетом гвоздик и тортом.
– Евушкааа, – увидел Еву и расплылся в улыбке.
– Папка, привет! – Ева потащила его за руку в квартиру. От него пахло всеми бедами мира. Он сделал шаг внутрь, но вдруг пошатнулся и схватился рукой за крючок вешалки. Та, недолго думая, покосилась, и несколько курток и парочка зонтов сверзлись на пол. С полочки для шапок рухнула коробка с красками, которую папа там поставил несколько месяцев назад на время, чтобы не забыть отнести в мастерскую. Грохот был величественный! Из своей кельи вышла мама.
– Ну что? Богема отдыхает? – увидела копошащуюся в куртках и тюбиках с краской Еву и невозмутимо вытянувшегося с букетом и тортом отца, – Ты же ребенка убьешь! Живо к себе в комнату спать!
– Танюш, я… У меня картины на выставку взяли, в Ленинград. Я хотел, чтобы мы отметили. То есть… Танюш. Мы давно не разговаривали, и я… Давай не будем ругаться больше, а? Я же вас так люблю. И тебя, и Евушку. Мне сегодня товарищ из Ленинграда так много хорошего сказала про мои картины, про меня. А ты меня только ругаешь.
Мать подошла и, не обращая внимания на протянутую руку с гвоздиками, стала вешать куртки на перекошенную вешалку со сломанным креплением. Еве было очень неловко и обидно за отца. Ничего хорошего ситуация не предвещала, и лучше было скрыться у себя в комнате. Уходя, Ева краем глаза увидела, как отец попытался обнять маму, но та оттолкнула его. Сквозь закрытую дверь до нее долетали традиционные слова ссоры: отец умолял мать быть человеком, мать доносила до отца, что он этого давно не заслуживает. Потом хлопнула дверь маминой комнаты, стало тихо, и тут отец закричал:
– Что же ты за ледышка, а? Матрос Железняк хренов! Ни души, ни сердца. Только книги твои дурацкие тебя волнуют. А люди – по барабану! Любить надо ближнего! А, да ну тебя к черту… Всю душу ты мне вымотала. Горгулья.
Чиркнула спичка, потянуло табачным дымом. Пробка покинула бутылку. Отец что-то еще бубнил в недрах квартиры. Ева сидела у себя на кровати с подушкой на голове. Внезапно дверь в комнату открылась и продемонстрировала шатающегося отца, уже без цветов и торта, но с бутылкой в руке. Он зашел в комнату и присел на краешек стола.
– Папка, ты чего? Иди лучше поспи, а?
– Доча, ну вот скажи: я человек?
