Флерово являло собой модель образцово-показательного поселения советского человека. Автобус до Москвы ходил через каждые полчаса и останавливался прямо у метро. Проезд стоил пять копеек: флеровцы формально считались москвичами. По субботам между домов колесил небольшой грузовик, раскидывая по квартирам академиков и кандидатов наук заказы в авоськах: тушенку, мясо криля, мандарины, колбасу, сгущенку и что-то еще в бумажных кульках. В местный Дом культуры то и дело приезжали народные артисты, юмористы и циркачи, знаменитые певцы и киноактеры. Кружки шахмат и хорового пения всегда были рады и самим физикам, и их отпрыскам. На уютных улочках из клумб и гипсовых вазонов торчали благоухающие петуньи и цикламены.
Детство Евы вполне могло быть безоблачно-пионерским, как и у ее сверстников. Интеллигентная семья, дружная компания, школьные походы в лес с песнями у костра. Но, видимо, при ее рождении что-то пошло не так. То ли квадратными, то ли разновеликими были колеса ее колесницы, но по ухабистому жизненному пути она с самого начала поехала криво и с вынужденными остановками.
Девочка появилась на свет в начале семидесятых, в семье, которая с натяжкой вписывалась в поселковый ядерно-физический контекст. Отец наградил ее слабеньким ростом, большими глазами и маленьким вздернутым носом. Мать компенсировала не выдающиеся внешние данные фантастическим упрямством. Дома не было ни одного физика. Вернее, доктором наук был дед Михаил, но он насладился чистым лесным воздухом Флерово только полгода. Получил квартиру и оставил ее и этот мир. Теперь Еву окружали сплошные творцы да мыслители. Супруга деда, бабушка Фима, была воинствующим атеистом и обличителем верующих во спасение, пережитком далекого прошлого с тонким налетом дворянства в корнях. На вид ей всегда было лет двести. Когда-то, между обучениями в трех институтах туманной направленности, Фима рожала детей, идейно направляла их и по-спартански растила, пока дед самозабвенно служил ядерной физике. Маленькая сухонькая старушонка чуть что трясла своим партбилетом, любовно завернутым в газету «Правда». Однако это не мешало ей мечтательно вспоминать бабку, которая хаживала к губернатору на балы, читать внукам Гюго в оригинале и напевать немецкие песенки, когда месила тесто для пресных пирогов. В одну из Фиминых инспекций шестилетняя Ева обняла бабушку и сказала:
– Фимочка, я так сильно тебя ждала. Это я бога попросила, чтобы ты приехала.
– Что?! Евушка, майне либе, какого бога?
– Который на облаке. К нам баба Нюра приезжала, сказала, что он все видит. Даже когда папа в темноте прячет бутылку в ящик с красками.
– Баба Нюра твоя – дремучесть непроходимая! Какой бог? Ты ей скажи в другой раз, что за облака уже наши космонавты летали и не нашли никого! Я вот по телевизору программу смотрела «Человек. Земля. Вселенная». Там один ученый рассказывал, как умерла у его друга жена. Тот заплакал, а потом как закричит в небо: «Эй ты, бог! Ты там есть или нету тебя? Если есть, убей и меня! Зачем мне такая жизнь?!»
Ева вздрогнула: маленькая, но грозная Фима стояла в дверном проеме, воздев театрально руки к небу, а указательный палец правой руки тянула к потолку.
– Ой, бабушка, страшно-то как. Убило его?
– Черта-с-два! Живехонек остался. Был бы бог на небе, так разозлился бы и прихлопнул. Так что не слушай бабушку Нюру. Пусть лучше сказки тебе рассказывает да носки вяжет.
Фима уже несколько лет жила со своей сестрой на дальних рубежах Подмосковья. Поэтому Гюго, пироги и лекции по атеизму теперь обрушивались на Еву совсем редко. Только письма писать мама заставляла регулярно: «Здравствуй, бабушка Фима! У меня все хорошо, и погода у нас хорошая. Ауфвидерзеен».
Мать не любила отвозить Еву на лето к бабушкам: ребенка главное – не залюбить, а им только волю дай. Отец как-то пробормотал, что Татьяна, скорее всего, подкидыш: Анна Семеновна не могла такого матроса Железняка воспитать. Ева потом долго думала, что мама из железа состоит. А может, так оно и было…
