Становится жарко, вы не находите? Даже слишком жарко. Каждый год с началом лета приходит жара, потом становится еще жарче, и мы вновь удивляемся, словно это невесть какой природный катаклизм. В Америке, да и в западной культуре в целом, погода рассматривается как нечто нам чуждое, постороннее, а вот китайцы представляют это иначе. Вероятно, они и придумали поговорку о слепом дождике и смеющейся мартышке. Почему бы нет? В Китае живет много обезьян. Китайцы знали, что чередование времен года и перемены погоды могут оказывать сильнейшее влияние на организм человека, на состояние его здоровья, на его настроение. Ветер, холод, жара, сырость, сухость — все эти явления принимались в расчет китайскими медиками при назначении препаратов из целебных трав или корней каких-нибудь… скажем так, редких овощей. Так принято в Китае, но не на Западе. Не в Америке. Не в Алабаме. И уж точно не в Эшленде. Когда наступает летняя жара, мы жалуемся и негодуем. Мы не хотим примириться с природой. Мы отказываемся ее понять. Как случилось, что город, когда-то выращивавший больше арбузов, чем любое другое место на планете Земля, вдруг в относительно короткий срок, всего за несколько лет, совершенно… как бы это лучше назвать… совершенно иссяк? И что побудило общину, членом которой я являюсь, упорно цепляться за древние языческие обряды, «обожествляющие» обыкновенное растение?
Страшная жара, мистер Райдер. А тут еще повышенная влажность.
Да, что касается вашего вопроса… Люси явилась ко мне как к сопредседателю фестивального комитета, чтобы обсудить ситуацию с Игги. Она сидела в том же самом кресле, где сейчас сидите вы. Помнится, она была сильно возмущена и беспрестанно теребила лежавшую на ее коленях сумочку в манере, скорее характерной для пожилых женщин. Точно так же делает моя жена, когда сердится. Ваша мама говорила очень серьезно, хотя мне было трудно воспринимать ее всерьез. Поймите меня правильно: она была потрясающе красива, и просто не верилось, что в этой хорошенькой головке могут быть еще и нормально работающие мозги. Или моральные принципы. Или вообще что-нибудь. Как такое возможно? Разве может Господь одарить всем этим одного человека? Однако похоже на то, что в ее случае Всевышний не поскупился.
Она сразу перешла к сути дела назвав древний обычай избрания Арбузного короля в высшей степени отвратительным и непристойным. Как можно обрекать на страдания молодого человека, унижая его на глазах у всего города только за то, что он сохранил свое целомудрие, — то есть за то, что в любом другом месте считалось бы качеством, достойным похвалы? По ее словам, подобное глумление могло особенно тяжко отразиться на душевном состоянии Игги, учитывая его физическую и интеллектуальную ущербность, а также пренебрежительное отношение к нему членов общины. Она сказала дословно следующее:
— Это все равно что обидеть ребенка или ударить лежачего. Вы загоняете его в кошмарный сон, от которого он не сможет пробудиться.
Я сказал, что полностью с ней согласен. Прожив в этом городе всю свою жизнь (я сделал упор на эти слова, намекая, что она-то здесь без году неделя), я видел, каким тяжелым потрясением оборачивалась фестивальная церемония для некоторых ее участников, когда их провозили по городу в запряженной мулами тележке с потешной короной из арбузной корки на голове, а они должны были приветственно махать зрителям, сжимая в другой руке обрезок сухого стебля. Хотя сам по себе этот эпизод длится всего несколько минут, он накладывает неизгладимый отпечаток на личность человека, который отныне и до конца своих дней будет сгибаться под тяжестью незримой глыбы с выбитым на ней клеймом, объявляющим каждому встречному: «Однажды я был королем». Со временем он может стать кем угодно — преуспевающим бизнесменом, мужем и отцом семейства, — но он никогда уже не избавится от клейма, полученного в тот кошмарный для него день.
Высказав свое мнение по этому поводу, я затем объяснил вашей маме, что Арбузный фестиваль — это очень важное событие в жизни нашего города. Это обычай, освященный временем и ставший частью нас самих. Кто-то из великих сказал: «Если люди не помнят своего прошлого, они обречены его повторять». В нашем случае это не совсем верно. В Эшленде все, что мы имеем, — это наше прошлое, и потому мы стараемся повторять его всякий раз, когда представляется такая возможность. Возьмем, к примеру, сегодняшний Рим. Что мы о нем слышим? Власть поражена коррупцией. Воздух отравлен. Вода непригодна для питья. Венерические болезни в порядке вещей. Деградация, нищета, запустение. Но при этом, верите ли, не проходит и дня, чтобы тамошние жители не испытывали — хотя бы мимолетно — чувство гордости оттого, что в далеком прошлом их несчастный умирающий город был центром мира, столицей великой империи.
