Другое дело, когда той ночью я ввалился к нему с капюшоном на голове и пакетом семян, — вот это было хуже всего. Парнишка осиротел в десять лет, когда его предки на машине свалились с моста в Бойцовую реку. Сестер и братьев у него не было, потому что родители не захотели плодить новых ублюдков, увидев, какой облом у них вышел с первенцем. Они и сами были не великой красоты, к тому же оба выпивохи, и уродство Игги, по словам врачей, было напрямую связано с количеством спиртного, которым папаша с мамашей накачивались до, во время и после его зачатия. У большинства из нас есть лицо, которое мы можем предъявить миру, прячась за ним как за маской. Но у Игги этой маски нет — он что снаружи, что изнутри жуткий кусок плоти. Его вынули из чрева раньше срока, оттого кое-какие части лица и тела у него недоразвиты, а иных так и вовсе нет. У него, например, нет мизинцев на обеих ногах — об этом, кроме меня, мало кто знает. На двух ногах у него набирается лишь восемь пальцев.
Мне чертовски не хотелось идти к нему в ту ночь, но у нас не осталось других вариантов. Насколько мы знали, Игги был девственником (а знали мы совершенно точно — это маленький город, мистер Райдер, здесь от людей ничего не скроешь). Следующие за ним по возрасту были слишком молоды. Не делать же Арбузным королем мальчишку. Да и какая мать согласится, чтобы ее пятнадцатилетний сын был посажен в эту тележку? Короче, вопрос стоял так: когда человека можно считать зрелым мужчиной?
Тут дело не только в возрасте. Зрелый мужчина — это человек, который осознает себя частью общества, который отвечает за себя и за свои действия. Это может прийти к тебе в шестнадцать лет, может прийти позже, а может не прийти вовсе. Ты можешь так никогда и не стать мужчиной. Как раз по этому разряду мы числили Игги, потому что он был недоделанный.
А потом к нам приехала твоя мама и начала с ним заниматься, и мы вдруг увидели его в ином свете. Отчасти это случилось потому, что он начал делать вещи, которые не делал раньше. Научился читать и писать. Помнится, однажды я увидел у себя на двери записку: «Загляни ко мне. Игги». Эти слова были нацарапаны на обороте старого меню из «Антрекота». Я сперва не поверил, что Игги сам это написал. Такое по силам любому нормальному человеку, но Игги-то не был нормальным!
Еще одним — и, пожалуй, более важным — моментом стали отношения Игги с твоей матерью. Из всех мужчин городка, кто мечтал с ней сблизиться, Игги оказался самым удачливым. Она явно предпочитала его остальным. Другие тоже имели шансы — она каждому давала шанс, по крайней мере внешне, — но Игги был единственным, с кем она общалась постоянно и охотно, что само по себе не только возводило его в ранг мужчины, но и заставляло прочих слегка ревновать и даже злиться. Рассудили так: если он смог претендовать на привилегии мужского статуса — а сидеть рядышком, локоть к локтю, с твоей мамой было именно такой привилегией, причем одной из лучших, — тогда по справедливости он должен взвалить на себя и кое-какие неприятные мужские обязанности. Все было решено, и я уже ничего не мог с этим поделать.
В любом случае Игги был единственным худо-бедно подходящим кандидатом в короли, и когда твоя мать сделала то, что она сделала… Говоря откровенно, досталось не только Игги. Она поимела нас всех. Она разом поимела весь наш город.
В Эшленде слухи расходятся очень быстро, а слух о том, что Игги станет Арбузным королем, разошелся даже быстрее обычного.
Говорили, что больше некому, но наши люди отлично знали, что это не так. Люди знали.
Это было яснее ясного.
Не важно, что мы обо всем этом думали, потому что от нас все равно ничего не зависело. Лично я не знаю других способов быть независимым, а вы знаете? Мы не всегда могли обсуждать это вслух, но людям достаточно было переглянуться, и они тотчас понимали друг друга.
А между собой мы могли и посмеяться. Мы смеялись над белыми людьми. Честное слово.
Потому что я мог бы назвать по меньшей мере трех наших ребят, каждый из которых годился в короли, по всем статьям годился. Но нас никто не спрашивал. Мы вроде как и не были людьми.
Мы могли есть и пить, жить и умирать точно так же, как белые; мы могли делать ту же самую работу, что делали белые, но они, похоже, считали это всего-навсего случайным совпадением.
Впору было горевать, однако мы смеялись. Только смех этот был горьким.
