Что ж, случилось то, что случилось. Я не помню, просил ли Эдмунд меня остаться в его доме; я просто осталась, и все. Он ведь не мог сам заниматься тобой и одновременно делать свою работу, то есть продавать недвижимость. Я поселилась в комнате для гостей; там же была поставлена и твоя колыбель. Со временем я была повышена в статусе с перемещением в кровать хозяина. В этом есть своя логика. Я думаю, при желании семью можно создать из любого подручного материала. Вот мы и подвернулись под руки друг другу. Он не считался моим мужем, а я его женой, но воспринималось это именно так. Я не была твоей матерью, а он — твоим отцом, но и это воспринималось именно так, и никак иначе, хотя при обращении друг к другу мы всегда пользовались собственными именами: Анна, Эдмунд, Томас.
Нам приходилось нелегко, особенно Эдмунду, в короткий срок понесшему такие утраты. Если бы не ты — смеющийся, плачущий, вечно чего-то требующий: еды, питья, смены пеленок, — он мог бы с головой уйти в свое горе и уже никогда не выбраться на поверхность. Ты был его утехой и радостью, но в то же время ты был сыном Люси, которая умерла, и, глядя на тебя, он сразу вспоминал о ней, особенно поначалу. Впоследствии, когда время притупило боль, а образ Люси в нашей памяти стал менее ярким и отчетливым, я стала задумываться о том, что и как он расскажет тебе о твоей маме и о нас. Я спрашивала его об этом неоднократно.
— Я намерен рассказать ему
— Когда? — интересовалась я.
— Когда он повзрослеет.
Похоже, ты так и не успел достаточно повзрослеть в его глазах. Но он, безусловно, хотел, чтобы ты узнал всю правду, а это желание было для него нехарактерно. Я в жизни не встречала большего фантазера, чем Эдмунд. Вот уж кто был мастер сочинять истории! Этим он напоминал мне кое-кого из стариков в моих родных местах. Спору нет, фантазия придавала ему обаяния. Однако вызвано это было в первую очередь его неспособностью принять правду собственной жизни, связанную с очень тяжелыми воспоминаниями. Я немного психолог, то есть я являюсь психологом примерно в той же мере, в какой Эл Спигл является врачом. Я умею быть убедительной. Но мне потребовалось немало времени, чтобы научиться обуздывать его воображение. Это заняло годы. Но и теперь я не могу решительно утверждать, что это мне удалось. Время от времени он выдавал сказки про то, как Люси под другим именем поступила в труппу бродячего цирка, или как она сбежала на Кубу, или еще что-нибудь в том же духе. Однажды субботним вечером — ты знаешь, какими тоскливыми бывают порой субботние вечера, — мы с Эдмундом валялись на диване, совершенно измотанные и опустошенные. Тебе тогда было семь лет. В те дни у нас все не ладилось: ты чем-то болел, у Эдмунда вышла заминка с продажей очередного дома, а тут еще зарядил дождь. Лил дождь, но при этом светило солнце, пробиваясь сквозь разрывы в тучах, и он вдруг сказал:
— Где-то смеется мартышка.
— Что такое? — встрепенулась я.
Он повторил:
— Где-то смеется мартышка. Это значит…
— Я знаю, что это значит, — сказала я. — Так люди говорят о слепом дождике.
— Верно.
— Я ни от кого не слышала этих слов за пределами моего города.
— То есть Эшленда.
Я кивнула, и мы переглянулись, как случается с людьми в подобных ситуациях. К тому времени я отрастила длинные волосы, а он потерял большую часть своих. Он носил очки в стиле Бенджамина Франклина и козлиную бородку, что делало его похожим на психоаналитика. Однако он был риелтором. В жизни не видела человека, чей род занятий так не соответствовал бы его внешности.
С минуту он раздумывал, а потом сказал:
— Я полагаю, эшлендцы не единственные люди, кто так говорит.
— Разумеется, — сказала я. — Ты наверняка услышал это во время круиза на океанском лайнере, а может, путешествуя по Саудовской Аравии или еще где-нибудь.
— Или в то лето, когда я работал на устричной ферме, — сказал он. — Среди прочих батраков там вполне мог оказаться выходец из Эшленда.
— Не исключено, — согласилась я. — Но раз уж ты сам поднял эту тему — я имею в виду Эшленд…
— Это ты ее поднимаешь, — сказал он.
— Не суть важно, — сказала я. — Мне давно хотелось узнать, как ты стал владельцем дома Харгрейвза.
— Я владею недвижимостью…
— Знаю, — прервала его я. — Ты владеешь недвижимостью в самых разных местах. Но почему Эшленд? И почему именно этот дом? Довольно странный выбор. Во всяком случае, мне он всегда казался таким. Почему бы тебе не рассказать, как ты его приобрел?
— Но я тебе это уже рассказывал, — заявил он.
Эдмунд принадлежал к числу людей, которые умеют выглядеть абсолютно серьезными, даже когда говорят не всерьез. Он прекрасно помнил, что разговора об этом у нас не было.
— Нет, — сказала я. — Никогда.
— Что ж, — сказал он, слегка приподнимая голову, — это старая история. Поверишь ли, я когда-то имел дело с младшим Харгрейвзом.
— Да ну! — сказала я.
