— Ты уже был внутри нее, когда она приехала в наш город, Томас. Она носила эти чудесные воздушные платья, так что никто не заметил. Но я часто видел ее совсем близко, и я догадался. А потом она и сама мне сказала, потому что уже устала скрывать. Так или иначе, со временем все выходит наружу.
Он покачал головой и впервые раскрыл глаза так широко, что я смог различить их цвет. Они были голубыми.
— Твой отец, — сказал он, — это
— Что?! Это же не имеет…
— Имеет. — Он поднялся и отошел к стене, дыша тяжело и хрипло. — Если ты как следует раскинешь мозгами, тебе все станет ясно. Почему она уехала из дому. Почему она забралась в эту дыру. Почему он не пытался ее искать.
— Но кто?..
И тут я запнулся. Наконец я все понял. Никакой загадки тут не было; была лишь голая правда — вещь, с которой я в своей жизни сталкивался крайне редко, так и не научившись отличать ее от фантазий.
— Нет, — я встряхнул головой, — ты не можешь этого знать.
— Томас… — Он приблизился и положил руку на мое плечо.
— Я тебе не верю, — сказал я, отталкивая его руку. — Сейчас я
— Но ты этого не сделаешь, Томас, — сказал он. — Потому что ты не такой. В тебе есть душевная теплота. Это у вас семейное. И когда тебе не с кем поделиться этой теплотой, ты теряешься, чувствуешь себя не в своей тарелке. Подумай об этом. Она тоже с этим столкнулась.
Он достал из кармана зубочистку и поджег ее от свечи, а затем приложил ее горящий конец к своей руке. Зубочистка медленно погасла; он не моргнул и глазом.
— Это произошло, когда в семье было большое горе. А горе меняет людей. Люси рассказала мне, как это было. Ее отец был хорошим человеком. Она так и говорила: «Он хороший человек». Люси тоже была очень хорошей. Но когда ты теряешь то, что любил больше всего на свете, может случиться всякое, в том числе дурное, и ты сам не поймешь, как это произошло. Его жена, мать Люси, — она умерла. Они оба были в таком состоянии, что сами не понимали, что делают. Люси так и не смогла это себе объяснить. Какое-то время это дает утешение. Два человека крепче держатся друг за друга, когда весь их мир рушится. Я знаю, как это бывает. Я тоже терял людей. И она сказала: стоит лишь один раз сделать ошибку, и все — сделанного уже не вернешь, оно останется с тобой на всю жизнь. Мрак внутри, мрак снаружи. Со мной то же самое, причем постоянно. Я лишь стараюсь не наткнуться на что-нибудь в этом мраке. Но ей было еще тяжелее. Ты это понимаешь?
— Понимаю, — сказал я, потому что сам в этот момент погрузился в кромешный мрак.
Я чувствовал себя так, будто провалился в бездонную черную яму, из которой мне уже никогда не выбраться. Одновременно все, что было внутри меня, вышло наружу, и это все тоже было абсолютно черным. Со всех сторон меня окружал мрак.
— Она не рассказала об этом даже Анне, — сказал Игги и ухмыльнулся. — Выходит так, что ближайшим ее другом все же был я. Я знаю о ней больше, чем знает кто-либо другой. Они все здесь думали, что она недотрога, рыба бесчувственная. Кто-то даже сочинил про нее стишок. Его можно было прочесть на стенах всех уборных в городе. Как там было… сейчас припомню:
Ясное дело, они ничего не знали. Да вообще никто в этом городе ничего о ней толком не знал. А как они ее потом травили! Как они травили нас обоих, ее и меня! Ты меня слушаешь, Томас? Мне показалось, ты совсем меня не слушаешь. Конечно, тебе есть о чем поразмыслить… Не понимаю, что я такого сделал, чтобы на меня свалилось все это? Я просто был самим собой. Всю свою жизнь я только и делал, что оставался самим собой. А сейчас в душе у меня засела ненависть. Ко всем, к каждому человеку в этом городе. Но не к тебе. Эй, Томас! Ты опять не слушаешь. Вот что я еще тебе скажу. Когда-то Люси Райдер спасла меня от большой беды. Очень большой беды. А теперь ты сделал то же самое. И за это я должен тебя поблагодарить. Спасибо тебе, Томас.
— Не стоит благодарности, — пробормотал я непонятно с какой стати, еще не опомнившись после полученного потрясения.
В следующий миг он задул свечу, однако света в комнате не убавилось. Но теперь он исходил из другого источника.
Позади меня стояли двое мужчин, чьи лица были скрыты капюшонами из грубой материи. Один из них держал старинный фонарь, а в руках у другого была детская кукла. Небольшая черная кукла. Так вот что на самом деле скрывалось за образом страшной старухи! — ветхая, набитая тряпьем кукла, с кое-как пришитыми руками и ногами, с выцветшим нарисованным лицом, — кукла, провалявшаяся много лет где-нибудь на чердаке и наполовину съеденная молью.
