— Она стара, как болотный торф, — заговорил он монотонным голосом, — и выглядит соответственно. Кожа на ее лице иссохла и собралась в складки, как кусок скомканной и вывалянной в грязи бумаги. Почти все волосы у нее выпали, только несколько жидких пучков торчат над голым черепом. Вот уже лет сто, как она не может ходить, так что, когда в ней возникает нужда, двое мужчин отправляются на болото и привозят ее в город. У нее нет глаз; вместо них лишь две черные дыры, заполненные пеплом. Впрочем, ей не нужны глаза, чтобы тебя найти. Она выслеживает тебя, как собака, когда мужчины ночью таскают ее по всему городу, освещая себе путь фонарем. Ей известно все: где ты был и куда ты намерен отправиться. Скрыться от нее невозможно. Она так или иначе тебя отыщет, и отыщет очень скоро. Сама она ничего не говорит, ни единого слова. Я вообще не уверен, что она говорит на каком-либо из человеческих языков. За нее говорят ее спутники. Но как только они настигают тебя и ты понимаешь, что у тебя нет иного выхода, кроме как стоять там, где ты стоишь, и быть тем, кто ты есть, ее костлявые руки высовываются из-под лохмотьев, и эти руки держат самый большой арбуз из всех тобой виденных — невероятно, как ей удается поднять такую тяжесть, но она это делает. Она несколько мгновений держит арбуз перед тобой, трясясь так, будто готова взорваться, а затем — бац! — швыряет арбуз тебе под ноги, и красная мякоть залепляет твои ботинки и брюки, и с этого момента пути назад уже нет. Ты есть то, что ты есть; отступать некуда. Подобное случалось с каждым из тех, кто здесь присутствует.
— Кроме меня, — сказал я тихо.
— Кроме тебя, — сказал он и улыбнулся.
Вечеринка удалась на славу. После ужина (бифштекс с печеным картофелем и тушеной морковью, рулет, кукурузные палочки и на десерт банановый пудинг) приступили к вручению наград. Первым получил приз человек, занимавшийся сексом на максимальном удалении от Эшленда, конкретно — в Токио; за ним последовал чемпион, умудрившийся совокупиться с максимальным количеством членов одного и того же семейства (его собственное семейство не в счет). К полуночи экс-короли здорово набрались; я устал от всего этого и потихоньку покинул собрание. На лестничной клетке никого не оказалось: Шугер уже ушел.
Я тоже был не вполне трезв, обнаружив это, когда запнулся о бордюр при переходе улицы. Было темно; фонарь на одном из столбов, к которому был прикреплен транспарант, замигал и погас как раз в тот момент, когда я к нему приблизился. На небе тускло мерцали звезды, но луны не было. Ни одно из окон в ближайших домах не светилось. На мгновение Эшленд представился мне городом-призраком, покинутым жителями и отданным во власть полыни и вездесущих ползучих растений.
Мне послышалось за спиной шуршание гравия. Оглянувшись, я никого не увидел, но в отдалении на мостовую падал слабый желтоватый свет, источник которого находился за углом здания суда. Я продолжил путь к дому миссис Парсонс, а когда оглянулся еще раз, улица позади меня была погружена во тьму. Но через несколько шагов тени, отбрасываемые все тем же мягким желтым светом, вдруг заплясали на выходе из переулка прямо передо мной. Я давно уже понял интуитивно, почувствовал нутром, что означает этот свет, хотя мой разум и восставал против такого допущения. Это была болотная старуха.
«Кроме тебя», — сказал мне Джошуа. И я вспомнил,
Я быстро пошел в противоположную сторону, а затем пустился бежать вдоль улицы. Обернувшись через некоторое время, я увидел позади темные фигуры и желтый фонарь, который казался подвешенным в воздухе перед ними. Фигуры двигались в мою сторону, но так медленно, что я едва не расхохотался: было ясно, что такими темпами они меня никогда не настигнут. Однако я счел за благо не останавливаться. Я пробежал через весь город и оказался на его окраине, где мне пришлось пробираться дворами, перепрыгивая через низкие изгороди. Наконец я остановился, чтобы перевести дыхание, и неожиданно обнаружил, что ноги завели меня в то самое место, откуда я вышел изначально — не этой ночью, а восемнадцать лет назад. Я стоял перед домом Харгрейвза. И здесь дремучие суеверия городка явились мне в виде лица, показавшегося в темном провале одного из разбитых окон. Но это было не лицо Харгрейвза и не лицо моей мамы.
Это был Игги.
Он заметил меня и исчез в глубине дома. Позади все было темно и тихо. Я толкнул дверь и вошел. Игги сидел в кресле посреди гостиной, уткнувшись взглядом в пламя свечи, над которым роилась ночная мошкара. Он ковырялся прутиком в потеках расплавленного воска на полу и даже не поднял голову, когда я вошел.
