Когда утром Саросса открыла глаза, в них светили первые лучи солнца, которые отражались от полированного бока вазы, что стояла на парапете балкона в углу. Красивое произведение искусства осталось незамеченным сегодня ночью. Вторая такая же ваза приютилась недалеко от кушетки, в которой лежала девушка. Сароссе удалось рассмотреть красивых нимф и деревья, что были изображены на ней. Действительно, очень красиво.
Легкая утренняя прохлада и ветер с моря ласково обняли ее, едва она покинула объятия того, с кем провела эту волшебную ночь. Саросса невольно поежилась и отыскала неподалеку свою тунику. Нет, убегать она не собиралась. Возможно, кто-то так и делает, но обычно эта паника идет от страха или нежелания узнавать то, чего боишься и страшишься. Ей же бояться было нечего, да и незачем. Эта ночь была настоящей сказкой. С ней никогда не были так нежны, так внимательны. Ее не боялись, не пугались, не издевались. Хари-Хан играл, но играл осторожно, не желая причинять вреда. А еще, кажется, она поняла, почему его так любят Акелис и Ивиайи. Если бы не Остолист, оставшийся на далеком острове, и Ксонус, возможно, она бы и сама не решилась никогда больше покинуть этого райского места и этого человека. Что помог ей, дал почувствовать себя действительно единственной и неповторимой, желанной и нужной, настоящим сокровищем.
Саросса присела на парапет балкона в уголке возле той вазы, что столь неосторожно разбудила ее, подогнула одну ногу под себя, вторую свесила свободно вниз. Здесь автор произведения искусства изобразил русалок. Невольная улыбка скользнула по губам Сароссы, когда она поняла, что вчерашние сравнения Хари-Хана были взяты явно не с потолка. И что, возможно, она не первая, кому он говорил эти слова. И все равно приятно, ведь слова шли от души.
Первые солнечные лучи казались прохладными. Нет, не холодными, а освежающими. Они дарили покой и спокойствие, надежду и осознание того, как прекрасен мир, если не запираться в том чулане, куда себя загнала она, сама того не ведая. А еще некое чувство поселилось в груди. Что-то теплое, знакомое.
Саросса подняла руку ладошкой вверх, пошевелила пальцами. Солнце осветило их, подарив тепло. Хотя сами лучи еще не грели. Саросса с удивлением наблюдала за тем, как в ладошке возник светлый комочек золотого света. Он горел, искрился. Это было невозможно описать. Зато когда вдруг мягкое сияние пропало, Саросса смогла почувствовать то, что хотело ей показаться. И теперь с укором терпеливо ждало, когда же до нее дойдут очевидные вещи.
Посох появился в ладони сразу, едва Саросса позвала его. О, небо! Как долго в первые дни после его исчезновения она звала, пыталась узнать, куда и почему он пропал. Но все было тщетно. Она не чувствовала. Не чувствовала ни его, ни Ксонуса, который словно бы отгородился от нее прочной стеной. Что недалеко ушло от истины.
По губам пробежала усмешка. Саросса отозвала посох обратно в небытие и теперь тихо смеялась сама над собой, над тем, какой слепой и глупой она была. Ведь вот она, та причина, по которой исчезал Ксонус. А она не поняла, не подумала и не почувствовала, хотя четко осознавала, что что-то здесь не так. И что вина не в ком-то или чем-то другом, а в ней самой.
Тот день, когда ее разозлили на корабле Корсара, мог бы стать последней каплей. Если бы Ксонус не отстранился, не отдалился от нее, она легко могла бы пролить чью-то кровь, покалечить, убить. Так сильна была ее злоба, ее разочарование в людях, что накопились за все века ее существования. Сам Ксонус не имел ничего против, но знал, что она не простила бы себя за эту минутную вспышку и слабость. Потому и попытался спасти от ошибки. А она решила, что он бросил ее на произвол судьбы и так долго обижалась. Дура. И все-таки. Хватило единственного человека, который отнесся к ней с нежностью, с пониманием и некой своей любовью, чтобы злость ушла из ее сердца, наполнив мир красками.
Теплый взгляд бросили на кушетку, где укрытый легким покрывалом до пояса лежал Хари-Хан. Из-под кончика сымпровизированного одеяла выглядывал стальной протез. Шестеренки, железки. Он ничуть не мешал своему владельцу. Сама Саросса вчера, кажется, даже не вспомнила о такой мелочи. Так же как он не думал о рогах, копытах, не искал хвоста и не вспоминал демонов.
В руке возникла знакомая золотистая флейта, сотканная из чистой энергии Ксонуса. Она тоже была недоступна ей все это время. Наверное. Честно говоря, Саросса не помнила за собой, чтобы у нее возникало желание позвать ее с тех пор, как играла однажды на северных островах для своего мастера. Зато теперь желание жить и радоваться каждому утру било из нее ключом. Ей хотелось смеяться, но, опасаясь разбудить того, кто сумел подарить ей радость нового утра, она лишь поднесла флейту к губам. Негромкая мелодия не могла разбудить. Она вплеталась в сны и уносила в мир грез.
Невольные нарушители спокойствия показались на балконе некоторое время спустя. Первой свой нос наружу из комнаты высунула Ивиайи и сразу заметила того, кого искала.
