Склонившись над своим столом, вели стенограмму секретари. Вопросы и ответы. Десятки вопросов. Вежливых и иронических, уличающих и сдержанных. И каждый из них был пощечиной, оставляющей несмываемый след на лице Колчака.
Незаконные расстрелы политических противников, безнаказанность офицеров-убийц и офицеров-садистов, безвластие и беспредельная власть на местах атаманов и уполномоченных. Взяточничество, спекуляции, грабежи, пытки, спаленные дотла крестьянские избы, истязания, насилия…
Комиссия оперировала фактами. Их можно было отрицать, но нельзя было опровергнуть. «Об этом ему не докладывали, против того он всегда выступал»… И только.
Допрос в отличие от предыдущих продолжался всего пять часов. Но Колчаку казалось, что он длится вечность…
Когда его доставили обратно в камеру, дверь которой бесшумно за ним закрылась (бывший начальник тюрьмы собственноручно смазал проржавевшие дверные петли машинным маслом), Колчак чувствовал себя опустошенным.
Было шесть часов вечера, и под потолком горела вполнакала электрическая лампочка. Так же, как и окно камеры, она была защищена металлической сеткой, только не массивной, а совсем тонкой, напоминающей паутину.
Колчак лег на койку и укрылся шубой (под утро камере бывало холодно, и ему в дополнение к другим вольностям была разрешена и эта). Его лихорадило. Руки и ноги казались налитыми свинцом, и каждое движение требовало усилий. Во рту было сухо и горько, хотелось курить. Во время допроса он в перерыве выкурил лишь одну папиросу… На столике лежали аккуратно сложенные пачки, присланные в тюрьму Стрижак-Васильевым, но он не мог заставить себя встать и взять одну из них… «А что существенно?» - «Папиросы»… По крайней мере, сейчас они были для него действительно самым существенным… За дверью камеры по коридору прогрохотали шаги. Видимо, это вели с прогулки Пепеляева. Из арестованных в поезде только он, Колчак, Тимирева и, кажется, Сыромятников содержались в камерах первого этажа. Остальных - «министров», генералов и членов «верховного совещания» - разместили на втором.
После ареста Колчак никого из них не видел. Следственная комиссия очные ставки считала ненужными. Наверно, в них действительно не было необходимости. Но как бы то ни было, а адмирал испытывал в связи с этим определенное чувство удовлетворения. Ему не хотелось, чтобы генерал Матковский, директор канцелярии Мартьянов или министр иностранных дел Червен-Водали стали свидетелями его унижения. Еще меньше его устраивала встреча с Пепеляевым. На предыдущем допросе Попов зачитал членам комиссии запись разговора по прямому проводу между адмиралом и Пепеляевым накануне назначения того председателем «совета министров».
«Пепеляев. Благодарю вас за столь полное доверие и пожелания, - читал Попов. - Мои силы и даже жизнь в вашем распоряжении во имя России. Я прошу лишь, когда нужны будут более крупные люди, обеспечить меня возможностью стать в ряды ваших войск простым солдатом. Да хранит вас господь».
Учитывая показания Пепеляева на следствии, все эти громкие фразы воспринимались как неуместная шутка.
Фанфарон и ничтожество. Из него не получился ни председатель «совета министров», ни солдат…
Нет, адмирал не хотел встречи с Пепеляевым. Впрочем, сейчас ему вообще никто не был нужен, даже Тимирева, ежедневные свидания с которой оставляли горький осадок и зачастую вызывали раздражение. Самоотверженность, самоотреченность, беззаветность… Все это, само собой понятно, заслуживало глубокой признательности. И все же, если бы ее не было рядом, он бы себя намного лучше чувствовал. Лишний человек - лишний свидетель его поражения. И еще… Колчак подсознательно чувствовал, что в ее заявлении о желании разделить его участь было нечто театральное, а он всегда признавал лишь театр одного актера - адмирала Колчака. Все это было искусственным и ненужным, И не только ему, но и ей. Их отношения сложились давно. В них было все: некоторая недосказанность, которая придает терпкий привкус романтики даже банальной интрижке, короткие встречи и длинные разлуки, и ее преклонение перед ним - мужественным исследователем севера и защитником России. В отличие от того севастопольского матроса для нее существовала только одна Россия, у которой был лишь один защитник - Александр Колчак... Но… Всему наступает конец, и точка никогда не превращается в многоточие…
Итак, самое существенное сейчас лично для него - это папиросы. И они на столе. Несколько десятков пачек - подарок или, если угодно, подачка его соседа по палате, офицера и большевика Стрижак-Васильева… От койки до столика ровно два шага. Это совсем немного…
Колчак сбросил с себя шубу, встал, закурил. После первой же затяжки легко и приятно закружилась голова. Прикурив от первой папиросы, он выкурил вторую. Папиросы назывались «Атаман». На них был изображен атаман Семенов. Штабные запасались ими в Новонико-лаевске. Ими было забито все купе адъютанта. Видимо, Стрижак-Васильев взял эти папиросы в поезде.
Опять Стрижак-Васильев…
