Стазис во мраке.Потом – лишь бесплотная синь,Вкус расстояний и горных вершин.Божья львица,Мы все старше и старше, —Поворот каблучков, шарниры колен! — нахмуренность лбаРассыпается, исчезая, – сестраИзгибу смуглому шеи,Что я не могу отыскать.Взгляд негритянский,Ягоды темные, к коим легкоПристраститься, —Сладостный, черный, кровавый привкус во рту.Тени.Что-то иноеТащит меня сквозь воздух —Волосы, бедра;Ступни осыпаются снегом.Белая леди Годива,Я избавляюсь от лишнего —Мертвые руки, строгости мертвые.Я расплываюсь пеной,Я – поле пшеничное, я – сиянье глади морской.Детский плачВбирают в себя стены,А яОбращаюсь в стрелу,В росу, что летит к своему самоубийству, —Наедине с порывом, —В алый глаз,В чашу утра.<p>Смерть и компания</p>Двое. Конечно, их двое.Теперь это кажется совершенно естественным.Первый не поднимает глаз, взор его опущен,Скрыт веками, словно у Блейка.Он демонстрирует пятна родимые,Фирменный знак свой, —Шрам от ожога водою кипящей,Открытая зелень,Ярь-медянка хищного кондора.Я – его мясо. Клюв его острыйЩелкает сбоку: нет, я пока – не его.Он говорит, какой я паршивый фотограф.Говорит, как прелестноВыглядят детиВ больничном морге: у шейки —Простая оборка,А ниже – изящные фалдыСаванов ионийских.Потом – их милые ножки.Он не смеется. Не курит.Второй и смеется, и курит.Волосы у него – длинны и красивы.Сволочь.Когда он дрочит, то кончает светом.И хочет он быть любимым.Я не вмешаюсь.Из мороза родится цветок,Из росы – звезда.Колокол смерти,Колокол мертвых.Все кончено для кого-то.<p>Ник и свечка</p>
