Убираю аэрограф и отправляюсь в комнату отдыха, чтобы переодеться. Тело ломит, хочется тупо лечь в постель, чем я в ближайшее время и займусь…
Рома сидит в машине. Слушает какую-то сопливую херобору. Башкой лежит на руле. Страдает.
Нехотя принимает вертикальное положение и заводит мотор.
— Ахинею эту выруби.
— Это — хит.
— Это — кровь из ушей и испытание для моей нервной системы.
— Моя машина, что хочу, то и слушаю! — заводится снова.
— Да бога ради, только в мое отсутствие. Тошнит уже от твоего депрессняка, Беркутов.
— Надо было попросить медсестру зашить тебе и рот, — ворчит обиженно. — Хорошие ведь песни!
— Как там Савелий? — меняю тему, ибо о вкусовых музыкальных предпочтениях говорить нет смысла.
— Да вроде ничего, терпимо.
Савка — это его младший брат, мой крестник.
— Но спит опять плохо. Просыпается, долго истерит. У меня сейчас вообще терпения на эти концерты не хватает.
— Давай мне еще из-за бабы на ребенке срывайся. Ополоумел в край? — наезжаю на него.
— Да я держусь, Ян. Просто уже иной раз нервы сдают, — оправдывается виновато.
— Значит, не подходи к нему в таком состоянии.
— Заберешь его как-нибудь к себе на выходные? Ну, когда полегче станет, — просит он.
— Заберу конечно, но, к сожалению, смогу взять только на один день. Я ж теперь пашу как Папа Карло!
— Идет.
Время позднее. Пробок на дорогах уже нет, и Беркутов топит так, как я люблю. Похоже, дело в его мрачном настроении.
— Как думаешь, Паровоз врет про Лису? — спрашивает, уже подъезжая к моему дому.
— Нет.
Вздыхает. Тягостно-мучительно и обреченно…
— Все равно ее из-под земли достану, — повторяет как мантру.
Качаю головой.
— Только прошу не пропадай без вести. Оставь хоть какие-то ниточки, адреса… Я буду искать тебя до бесконечности. Пока мне будет сниться наша весна…[7]
— Точно. Именно так. До бесконечности, — сам себе кивает.
— Домой езжай, сыщик. Отоспись как следует. Уже глаза на выкате, Птицын.
Усмехается.
— Увидимся.
— Таблы свои жрать не забывай, а то отвезу на больничку, — угрожает, глядя на мою постыдную попытку нормально выползти из машины.
Закрываю дверь, провожаю взглядом «Лексус» до самого поворота и только потом захожу в подъезд. Медленно поднимаюсь по ступенькам, достаю из кармана ключи.
Дедова квартира встречает меня гнетущей тишиной, холодом и темнотой. Но это то, к чему я привык… То, в чем мне комфортно и спокойно.
Не включая свет, скидываю кроссы и снимаю куртку. Направляюсь в спальню и, как есть, в одежде заваливаюсь на кровать. Сил нет даже на то, чтобы принять душ, хотя краской от меня несет, должно быть, за километр…
Физическая боль усиливается, но я кайфую. Это немного отвлекает. Жаль, что не в достаточной степени.
Вытаскиваю из кармана джинс трубу и ставлю будильник. Опаздывать в универ нельзя, потом проблем не оберешься, жопу-то лавандой прикрывать больше некому, а сам я пока столько не зарабатываю.
Таращусь на экран.
Воскресенье закончилось.
Значит, Арсеньева второй день провела в Подмосковье с этим своим электриком Сережей…
Не могу не думать об этом.
Под ноющими ребрами копошится неприятное, саднящее чувство. Как представлю, что этот правильный до скрежета зубов Сережа раздевает ее, смотрит на нее, трогает… И все. Будто щелочь кипящая по венам разливается. Разъедая к дьяволу нутро.
Хотел бы, да не получается. И так уже два года. С той лишь разницей, что раньше не приходилось сталкиваться нос к носу каждый божий день. Тот еще садомазохизм… Но мне это нужно.
Зачем? Не задаю себе этот вопрос. Потому что ответ найдется вряд ли. Арсеньева — неизлечимая болезнь. Уже даже привык к тому, что она, как роковой диагноз, с которым надо жить, пока не сдохнешь. Привык, засыпая, думать о ней. Долго и бесконечно много…
Все чаще вспоминаю тот короткий промежуток времени, который мы провели вместе. Отчаянно желая вернуться туда хотя бы на день.
Просто говорить с ней. Просто молчать. Слушать ее детский, заливистый смех. Держать за руку. Смотреть в глаза и видеть там то, отчего рассудок мутнеет и внутренности скручивает.
Встаю. Иду в студию, но просидев там с полчаса, понимаю, что настроение — черный квадрат. Пожалуй, только его и могу сейчас изобразить. Причем без цветотени и глубины. Потому что моя жизнь такая и есть. Сплошной черный квадрат. С тех пор как единственное светлое пятно на нем сам своею же рукой и закрасил…
Смотрю на то место, где она сидела, позируя мне.
Помню, как не слушались пальцы. Как они храбро сражались с пуговицами, и как отчаянно при этом краснели ее скулы.
