Гарибальди предупредил, что Б.Б. приказал устроить его в гостиной, у большого камина, в котором с тех пор постоянно поддерживали огонь. Диваны и кресла убрали, перед камином поставили большую кровать и необходимую медицинскую аппаратуру. Эрна отчитала Гарибальди, но, оказавшись в гостиной, поняла выбор отца: в яркой, просторной, полной света зале само собой создавалось хорошее настроение. Тоже предсмертное, но не угрюмое.
— Все в порядке. — Б.Б. кашлянул. — Я чувствую себя нормально. — Потому что через капельницу ему постоянно подавали не только питательный раствор, но и обезболивающее. Тем не менее Б.Б. сохранял способность думать и даже шутить: — Когда-нибудь это должно было случиться.
— Но не так! — покачала головой Эрна. — Не так!
— Я умираю, лежа в своей постели, держа за руку любимую дочь… Что может быть прекраснее? — Феллер вздохнул и повторил: — Когда-нибудь это должно было случиться.
Его кожа была бледной… но не просто очень белой, а бледной в стиле kamataYan. А ногти и глаза — черными. Третья стадия, последняя, предсмертная. Б.Б. улыбался, но понимал, что осталось ему чуть-чуть.
— Он обманул, — выдохнула женщина.
— Я это уже понял, — вновь пошутил Б.Б.
— Но почему? — У Эрны скривились губы. — Зачем он так поступил со мной?
— Видимо, не поверил, что я его прощу, — объяснил Феллер.
— А ты… — Она передохнула, сглотнула подступивший к горлу комок, но все-таки спросила: — Ты бы его простил?
И поставила умирающего в очень сложное положение. Б.Б. отчаянно хотелось солгать, сказать, что простил бы, потому что не помнит зла, и тем заставить дочь мстить до последнего вздоха, но Эрна смотрела так, что старый Феллер не нашел в себе сил на ложь.
— Нет, — вздохнул он. — Ни за что и никогда.
— Я не прощу ему твою смерть, — ответила женщина, показав отцу, что прекрасно поняла причину его заминки. — Я слишком тебя люблю.
— Ты — лучшее, что случилось со мной в жизни, — едва слышно ответил Б.Б. — Иногда я думаю, что пришел в мир лишь для того, чтобы явить ему тебя. И ухожу, сделав все, что должен.
— Я его убью. Если получится — он будет очень сильно мучиться. Если нет — просто убью.
— Моя девочка…
— Мне плохо, папа! Я не могу…
— Давай помолчим? — предложил Б.Б. — Мы ничего не изменим, и я хочу насладиться нашими последними мгновениями.
Эрна прикоснулась к руке отца и заплакала. А он улыбнулся, потому что уходил из мира, лежа рядом с той, кого любил больше жизни.
Он улыбался.
Потом перестал дышать, и Эрна завыла.
Упала на колени, обхватила руками дурацкий шлем, который не могла снять, и завыла, залепетала что-то бессвязно, судорожно гладила лицо и руки отца, пытаясь прижаться к ним щекой, но получалось лишь через пластик шлема, снова выла, не желая верить и даже — не желая жить.
Она вышла из дома лишь после того, как с лица исчезли следы слез. Вышла спокойная, прямая, как меч, и такая же холодная. И такая же опасная. Вышла последней, велев медсестре и сопровождающим уйти в оранжевый рукав первыми. Вышла, попрощавшись и оставив эту часть жизни позади. А покинув дезинфекционную камеру, жестко приказала:
— Дом сжечь.
— Но… — растерявшийся Гарибальди хотел сказать что-то прагматичное, вроде того, что рано или поздно с вирусом справятся, в особняке проведут дезинфекцию и им можно будет пользоваться, однако, посмотрев Эрне в глаза, передумал и кивнул: — Да, мисс Феллер.
— Прах отца пришлите на мой нью-йоркский адрес. Когда все закончится, я сама доставлю его в семейный склеп.
— А когда все закончится? — брякнул Гарибальди и услышал:
— Уже скоро.
И подумал, что Эрна Феллер абсолютно права: уже скоро.
— Ваша ненависть бьет мне в лицо. Я ее чувствую. И я ее принимаю. Вы проклинаете мое имя и желаете порвать на куски мое тело. Я это чувствую. Я это принимаю. Вы видите во мне убийцу, а я ведь даже не революционер. Не палач и не воин. Не жнец ваших жизней и не карающая длань. Я — ваш Орк, орки мои, я — ваш страх и ваша ненависть, чаяния и жажда, я — ваш проснувшийся разум и внезапный смысл вашей бессознательности. Я — это вы, орки, вынырнувшие из битума повседневности и удивленно посмотревшие миру в лицо. Я — ужас вашего удивления. Я — первое осмысленное действо в забытьи вашего существования. Вы не просили меня о том. И не спрашивайте: "Зачем?", потому что не я начал вас убивать, орки мои. Я пришел потом. Но чуть раньше, чем стал нужен… Чуть раньше. Поэтому, орки, я отвечу на другой вопрос: "Почему?"
С каждым разом его слушало все меньше и меньше людей, но в относительных цифрах становилось даже лучше: если за первым выступлением Орка следило примерно семьдесят процентов жителей Земли, то нынче рейтинг его выступлений не опускался ниже девяноста. Миллиарды ненавидящих людей послушно прилипали к мониторам и жадно ловили каждое слово, будто загипнотизированные невысоким крепким мужчиной, рассказывающим им о смерти.
Об их смерти.
По имени kamataYan.
