Например, регистратор Приполярной переписи в Мурманской губернии М. К. Карпун писал, что кольского лопаря насильно «втискивают в общество, от которого он всеми силами старается оторваться». Лопарь живет сам по себе и до сих пор ни в каком государстве не нуждается.
«В самом деле: наиболее важный момент его жизни — лов рыбы — протекает в одинокой избушке среди леса на берегу озера. Его трудовой процесс совершенно обособлен и ничем не связан, не только с государством, но даже со своими односельчанами. Это важное обстоятельство предопределяет всё», — писал Карпун.
О том, «чтобы слить лопаря со всем трудящимся миром» и речи не может быть. Пережив период бурных событий, связанных с белогвардейской интервенцией, лопарь продолжает покорно ждать, что будет дальше.
«С него берут налог, он не понимает зачем. В его пред- ставлении встает недоумевающий вопрос: рыба ведь ничья, зачем же платить за нее?».
В словах лопаря звучит покорность больного человека, которому хочется умереть спокойно. Попытки как-нибудь «вывернуться из-под давящего его государства, проходят красной нитью через все думы его».
Эту пассивность можно было бы считать кажущимся явлением, возникающим вследствие особенностей восприятия поведения аборигенов представителями доминирующего общества, ведь среди своего народа коренные жители Севера не выглядели пассивными.
Тем более что эта пассивность была не всеобщей и не повсеместной. В описаниях жизни кочевников Большеземельской тундры пассивность обычно отмечалась только как характерная черта облика самоедов, а в отношении коми-ижемцев, напротив, подчеркивалась их деловитость и предприимчивость.
Однако, как общее правило, пассивность большинства групп коренного населения имела целый ряд социально-экономических последствий, которые приводили и сейчас приводят к постоянному сокращению ареала традиционного северного хозяйства. Укажем здесь только два из них.
1. Сокращение доступа коренного населения к промысловым угодьям. Как до революции переселенческое движение сопровождалось фактической экспроприацией земель туземцев, так и после нее рус- ские оставались экономически наиболее сильной группой, которая продолжала теснить коренных жителей с лучших земель и промысловых угодий. Факты такого вытеснения документально подтверждены Приполярной переписью. Например, П. И. Барский — регистратор переписи в Архангельской губернии — писал в своем отчете:
«В отношении рыбных угодий самоеды очень теснятся русскими. На лучших рыболовных участках (р. Васкина, Великая, Волрига и др.) русские промышленники строят промысловые избушки и нередко лишают самоеда возможности заниматься рыбной ловлей в реках, искони принадлежащих самоедам»*.
Одним из выводов, который сделала советская администрация по итогам Приполярной переписи, была необходимость проведения в северных районах землеводоустройства. В числе его основных задач было предотвращение конфликтов между коренным и некоренным населением в связи с использованием промысловых угодий. Теперь мы знаем, что после первых относительно демократических шагов в области земельной политики советская политическая система привела к переходу всех прав на землю и на природные ресурсы к государству.
При этом интересы коренных жителей так и остались почти не защищенными. Если до революции лучшие рыболовные угодья за бесценок переходили в руки русских капиталистов, то в настоящее время неэквивалентные сделки с семьями коренных жителей, имеющими права на родовые угодья, заключают нефтяные компании.
