Частенько я корю себя за то, что не в силах веселиться вместе с Лаурой. Бывают дни, когда мне трудно и слово вымолвить. Память о тебе доставляет мне боль почти физическую, и мне кажется, я ее не перенесу. В эти минуты мне кажется, что, кроме тебя, вообще ничего нет на свете, и я отдал бы весь мир за возможность остаться с тобою вдвоем. Извинением моему душевному ничтожеству, которого я стыжусь, обретая рассудок, может быть только то, моя милая Эленуца, что я так крепко, так глубоко люблю тебя и терзаюсь болью, какой никогда не испытывал и какая, мне кажется, принадлежит иному, чуждому миру и переносит меня с родной земли в мрачные и ледяные края.
Я часто думаю: почему любовь столь болезненна? Ведь благодаря воображению я постоянно вижу тебя, мою таинственную и нежную, и меня влечет к тебе с непреодолимой силой. Я улыбаюсь, смеюсь, волны света пронизывают все мое существо, сверкающие лучи согревают меня, целуют мои щеки и глаза, стоит мне только представить себе твой чудесный образ. В такие мгновенья весь мир, кажется, принадлежит мне. Но стоит мне подумать: „Ты — моя!“, — как дрожь тайной боли пронизывает меня.
Прости, но я выскажу тебе опасение, которое страшит меня, как черная молния: а что, если тоска моя пророческая? Разве не может быть, что будущее затянут тучи и ты перестанешь быть моей? Предчувствия тревожат меня. И вправду, разве не может случиться, что однажды ты уступишь настояниям родителей? Скажешь: „Я люблю его, но что поделать… Что поделать, господи?“ — и, рыдая, подчинишься решению матери и отца?
Как ужасно думать об этом! Я не хочу так думать, мне куда легче полагать, что любовь болезненна сама по себе… И знаешь, милая Эленуца, почему? Потому, я думаю, что наша душа слишком тесна для такого всеобъемлющего бездонного чувства, как любовь. Она, собственно, уже и не чувство, она сама наша жизнь, освободившаяся от всяческой корысти, от всего темного и тленного. В любви нет ничего, что стало бы добычей смерти, недаром апостол Павел говорил: „Пребывают сии три: вера, надежда, любовь, но любовь из них больше“.
С нетерпением жду ответа. Как там тебе живется? Думаешь ли обо мне? Домнишоара Лаура идет сейчас мимо школы и пытается увидеть через окно, дома ли я. Высунуться, что ли, в окошко и попугать ее, потому что развлекать я сегодня не в силах! Моя душа переполнена тобой, любимая Эленуца. Как бы весело я ни начинал письмо, я не могу избавиться от болезненных чувств, которые берутся неведомо откуда и теснят мою душу. Меня утешает одно: когда-нибудь мое счастье будет скреплено законом и страх потерять тебя исчезнет — вот тогда навеки воцарится свет в моей душе и вокруг меня! Не правда ли, моя Эленуца? Вот-вот начнутся занятия. Шумные ребятишки уже собрались. Почему они мне так дороги? Мне кажется, что и ты смотришь на них, и ты им рада.
Не заставляй меня долго ждать!
«
Дорогой Василе!
Сегодня, еще до полудня, уехал Гица! Когда я осталась одна, мне стало очень страшно, и я прошу твоей поддержки и опоры среди моих неизбывных мук. Какие вы счастливые, мужчины, какое несметное богатство — ваша свобода! Жизнь открывает перед вами бесчисленные пути. Чемодан в руки — и можете отправляться по любой дороге. В какой бы части света вы ни оказались, всегда отыщется кров, который с радостью вас приютит. И если у вас на пути возникают препятствия, вы их одолеваете, если только вы настоящие мужчины. Вам легко избавиться от того, что вас ущемляет, изменить свое невыгодное положение, возместить потерю. Вы — птицы, которые, щебеча, перелетают с места на место и могут жить где угодно.
Но горе нам, женщинам, у которых нет, как у вас, крыльев, которые принуждены оставаться в том же доме, где когда-то был свет, а теперь темно и пусто, с тем же букетом цветов, который когда-то пьянил своим ароматом, а теперь увял. И несмотря ни на что, нам надобно отыскать себе опору и не свалиться в пропасть, хотя ни единый лучик света не помогает нам увидеть, к чему мы тянемся! Мы не можем взять в руки дорожный посох и отправиться в мир, потому что не готовы к этому, да и мир нас не примет, разве только за такую цену, которая для нас, женщин, равносильна смерти.
