Я уже упоминал тот случай, когда Пилат поинтересовался, не царь ли Христос и почему он претендует на звание царя. Напомню, что, как замечает Юнг, ответ Христа («царство мое не от мира сего») отнюдь не означает, что Христос отрицает свой царский статус. Если мы переведем проблему «царства» на язык психологии, станет ясно, что, как вполне конкретные короли провозглашались наместниками Бога на земле, так и собирательный образ короля предстает воплощением Самости. Ни что иное как Самость наделяет короля «божественным правом». Более того, многое прояснится, если мы станем внимательно изучать происхождение и развитие такой категории, как королевская власть. Интересные наблюдения над феноменом царствования представлены в работе Джона Перри «Властитель четырех четвертей». В своей работе автор, который собрал целую коллекцию мифов о королях самых разных стран и народов, показывает, что институты власти выросли из власти священной, при которой король буквально считался богом[2]. Не удивительно, что король наделяется абсолютной властью. Власть и авторитет – вот первые ассоциации, которые возникают у нас, когда мы думает об образе короля.
Фактически, обсуждая тему царств и царей, королевств и королей, мы подняли вопрос, который обязательно всплывает в том случае, если человек углубленно занимается самопознанием: кто же, собственно, он, наш властитель? Кто бдит над нами неустанно, кто управляет нами, от кого нам не спрятаться? Важнейший и принципиальнейший вопрос, хотя над ним и редко задумываются по-настоящему. Я, повторюсь, считаю, что за образом правителя стоит Самость, а значит, наш высший суд – внутри нас (если мы, конечно, достигли такого уровня сознания, что можем с ним контактировать). Как только мы начинаем осознавать силу этой власти, мы мгновенно обретаем точку опоры, тот внутренний стержень, который дает нам силу противостоять натиску внешнего мира. Поставьте одного истинного индивида на часу весов – он уравновесит собой целый мир! И это не преувеличение, это необходимое условие для осознанной жизни: баланс между внутренней силой и миром. За драматическим противостоянием слишком земного Пилата и Христа лежит психологический символизм. Христос имеет право представиться как царь, царь «не от мира сего». Это то право, которое дает индивидуация, это сила того, кто борется за свое до конца. Каждый, кто смог установить сознательную связь с Самостью, становится в некотором смысле королем. Королем, но также и слугой, послушником – ведь речь идет не о всевластии эго.
И да, нельзя не заметить, что видение, описанное в четвертой части Откровения, по сути, представляет собой образ мандалы: божественный престол в центре, снаружи – круг из двадцати четырех престолов, на которых сидят старцы, не забудем также четырех животных, семь светильников, – а опоясывает все это стеклянное море.
Море стеклянное, подобное кристаллу
Хотя море и «подобно кристаллу», главное все же то, что оно «стеклянное», недаром в оригинале стоит греческое hyalos, «стекло». Итак, Иоанн пишет: «и перед престолом море стеклянное, подобное кристаллу» (Откр.4:6). Как я уже говорил, «небесный двор», который здесь описан, представляет собой божественный прототип земной скинии; не удивительно, что то, что Иоанну явилось в видении, повторяет отдельные детали обустройства скиний и храмов. Даже «море стеклянное» имеет свою земную аналогию: снаружи Иерусалимского храма обычно размещался сосуд пятнадцати футов в диаметре, глубиной около семи с половиной футов. Он назывался «морем, литым из меди» и использовался для ритуальных омовений.
Интересную параллель с образом «моря стеклянного» встречаем у гностиков. В апокрифе от Иоанна божественная монада предстает как сидящий на троне монарх, который окружен «водой, источником света»:
Он видит себя самого в свете, окpyжающем его. Это источник воды жизни, он дает всем зонам и во всех фоpмах. Он yзнает свой обpаз, когда видит его в источнике дyха. Он yстpемляет желание в свой свет – водy, это источник (света) – воды чистого, окpyжающего его[3].
Бог восседает на троне среди небесного моря и созерцает свое отражение в его водах. Мы можем уловить в этом намек на то, что море служит своеобразным проводником для дальнейших имманаций; оно передает отражение дальше.
