«Очистка погоды» – атрибут шаманов. Чтобы была хорошая погода, надо «сократить небо». Очищала небо обычной метлой, тростником, радикальными движениями палкой. Подталкивала небо с дождем, облака прочь, на север. Это было потрясающим зрелищем. С восторгом смотрела я на нее, не сомневаясь ни на минуту, что Лола справится с непогодой. Она оскорбляла облака на языке Сельк’ам, подбрасывала пыль, скандалила, кричала на облака. Повторяла все это несколько раз, пока, наконец, в тот же день или на следующий солнце вновь не появлялось. Если эффект был не сразу, смеялась: «Облака не хотят уезжать». Иногда она делала «резку неба»: достаточно долго резала мясо ножом. В этом случае облака должны пролиться дождем либо вовсе исчезнуть, развеяться. Это была не просто резка мяса. Ее действия завораживали. В них был некий магнетизм.
Рядом с коттеджем Лолы стояла похожая на вигвам хижина из бревен и тряпок с открытым фасадом. Она любила развести на входе огонь, сесть рядом и заниматься плетением корзины. Это напоминало ей старый образ жизни.
Мы совершали короткие прогулки, навещали ее друзей, собирали дрова. Лола обучала меня названиям птиц. Имена птиц были звукоподражательными, и она прекрасно умела имитировать их пение.
Лола с удовольствием копировала ритмические шаги и пение мужских духов Шоортов во время церемонии Хайн. Была очень артистичной и обаятельной. Иногда, войдя в образ, нежно толкала меня в бок своей тростью и говорила полушутливо: «Шоорт очень хочет женщину». Лола рассказывает о шалостях индейцев во время церемонии Хайн. Смеется до слез. Смотрит на меня смущенно, говорит, прикрывая рот рукой: «Que salvajes!» (какие дикари). Сколько эмоций и радостного восприятия жизни у этой совсем уже древней индианки!
При встречах с Ангелой Лола любит вспоминать шаманов-обманщиков. Ангела делает вид, что держит шнурок, за который она, то есть шаман-обманщик, перетягивает китов на берег. Ангела тянет шнурок, тащит его к себе: «Сейчас, сейчас я выташу большого кита на беper». Лола падает на пол, без сил от смеха. Глаза закрыты. Слезы по щекам льются рекой. Морщины разглаживаются, лицо молодеет. На несколько минут она превращается в большого ребенка.
Лучшее ее воспоминание – любимый дед по материнской линии Алакен, который был очень сильным шаманом. Умел предсказывать будущее с помощью видений.
Худшее воспоминание – эпидемия кори в 1924 – 25 годах (болезнь Уайтмена). Лола называет ее «колиот-куаки». Умирали каждый день. Дети. Матери. Молодые девушки и парни. Много-много мертвых. Полно огромное кладбище. На ее глазах умирает весь ее народ. Плакать нет сил. Она остается одна, единственная Сельк’ам на всем белом свете, никому не нужная на этой земле, захваченной враждебными чужаками, наедине со своими воспоминаниями, тоже никому не нужными.
Мне пора было готовиться к отъезду. Лола считает, раз я – не на острове, то живу на большой ферме овец вблизи Буэнос-Айреса. Вновь и вновь она спрашивает о «моем покровителе». Лола хочет быть уверенной, что «покровитель» пришлет меня обратно. В конце концов «мой покровитель» становится «нашим покровителем».
У нее были закончены две корзины. Я несколько раз упрашивала ее продать их. Лола отказывалась, ссылаясь на то, что обещала корзины соседям. Перед моим отъездом она просила, чтобы я непременно вернулась весной. «Вот, возьми эти корзины. Отдай «нашему покровителю». Чтобы он тебя отпустил. Я тебя обязательно дождусь в этот раз. Ты уж приезжай. А следующего раза уже не будет».
Она просила привезти ей музыкальный инструмент, объясняла, какой, как он выглядит. Я поняла, что это – флейта. «Зачем тебе флейта, Лола?» «Я помню, – отвечала она, – гостя из Америки. Мне тогда было то ли сорок, то ли пятьдесят лет. Он пришел к нам на Фаньяно один, только с индейцем-проводником. Пешком. Его звали Роки. Ни один белый не может пешком перейти эти горы. У него был очень высокий мешок на спине, который лямками закреплялся на плечах и на лбу. Он подарил нам хорошие кожаные сапоги. Мы сидели в вигваме моего дяди. Мама была жива. Мои братья. И сестры – дети моего дяди. Все хо’опы. Как мне понравился тогда этот человек! Высокий, сильный. Волосы собраны на затылке. Как он ласково смотрел на нас! Таких людей больше я уже не встречала. Разговор наш не получался. Он достал – флейта, ты говоришь? И сыграл мелодию. До сих пор она звучит у меня в ушах. Я снова хочу послушать флейту. И эту мелодию. Прошу тебя. Сделай это для меня». Рассказывая об этом, Лола раскраснелась и будто скинула лет тридцать-сорок; до сих пор она оставалась красивой женщиной.
