А вот на выбор еще одна следственная тюрьма - штрафной лагпункт Оротукан на Колыме, это 506-й километр от Магадана. Зима с 1937 на 38-й. Деревянно-парусиновый поселок, то есть палатки с дырами, но всё ж обложенные тёсом. Приехавший новый этап, пачка новых обреченных на следствие, еще до входа в дверь видит: каждая палатка в городке с трёх сторон, кроме дверной, ОБСТАВЛЕНА ШТАБЕЛЯМИ ОКОЧЕНЕВШИХ ТРУПОВ! (Это - не для устрашения. Просто выхода нет: люди мрут, а снег двухметровый, да под ним вечная мерзлота.) А дальше измор ожидания. В палатках надо ждать, пока переведут в бревенчатую тюрьму для следствия. Но захват слишком велик - со всей Колымы согнали слишком много кроликов, следователи не справляются, и большинству привезённых предстоит умереть, так и не дождавшись первого допроса. В палатках - скученность, не вытянуться. Лежат на нарах и на полу, лежат многими неделями. (Это разве скученность? - ответит Серпантинка. - У нас ожидают расстрела, правда, всего по несколько дней, но эти дни стоят в сарае, так сплочены, что когда их поят - то есть поверх голов бросают из дверей кусочки льда, так нельзя вытянуть рук, поймать кусочек, ловят ртами.) Бань нет, прогулок тоже. Зуд по телу. Все с остервенением чешутся, все ищут в ватных брюках, телогрейках, рубахах, кальсонах - но ищут не раздеваясь, холодно. Крупные белые полнотелые вши напоминают упитанных поросят-сосунков. Когда их давишь - брызги долетают до лица, ногти - в сукровице.
Перед обедом дежурный надзиратель кричит в дверях: "Мертвяки есть?" "Есть". - Кто хочет пайку заработать - тащи! Их выносят и кладут поверх штабеля трупов. И никто НЕ СПРАШИВАЕТ ФАМИЛИЙ УМЕРШИХ! - пайки выдаются по счёту. А пайка - трехсотка. И одна миска баланды в день. Еще выдают горбушу, забракованную санитарным надзором. Она очень солона. После неё хочется пить, но кипятка не бывает никогда, вообще никогда. Стоят бочки с ледяною водой. Надо выпить много кружек, чтоб утолить жажду. Г. С. М. уговаривает друзей: "Откажитесь от горбуши - одно спасение! Все калории, что вы получаете от хлеба, вы тратите на согревание в себе этой воды!" Но не могут люди отказаться от куска даровой рыбы - и едят, и снова пьют. И дрожат от внутреннего холода. Сам М. её не ест - зато теперь рассказывает нам об Оротукане.
Как было скученно в бараке - и вот редеет, редеет. Через сколько-то недель остатки барака выгоняют на внешнюю перекличку. На непривычном дневном свете они видят друг друга: бледные, обросшие, с бисерами гнид на лице, с синими жесткими губами, ввалившимися глазами. Идёт перекличка по формулярам. Отвечают еле слышно. Карточки, на которые отклика нет, откладываются в сторону. Так и выясняется, кто остался в штабелях - избежавшие следствия.
Все, пережившие Оротукан, говорят, что предпочитают газовую камеру...
Следствие? Оно идет так, как задумал следователь. С кем идет не так те уже не расскажут. Как говорил оперчек Комаров: "Мне нужна только твоя правая рука - протокол подписать..." Ну, пытки, конечно, домашние, примитивные - защемляют руку дверью, в таком роде всё (попробуйте, читатель).
Суд? Какая-нибудь Лагколлегия, - это подчиненный Облсуду постоянный суд при лагере, как нарсуд в районе. Законность торжествует! Выступают и свидетели, купленные III Отделом за миску баланды.
В Буреполоме частенько свидетелями на своих бригадников бывали бригадиры. Их заставлял следователь - чуваш Крутиков. "А иначе сниму с бригадиров, на Печору отправлю!" Выходит такой бригадир Николай Ронжин (из Горького) и подтверждает: "Да, Бернштейн говорил, что зингеровские швейные машины хороши, а подольские не годятся". Ну, и довольно! Для выездной сессии Горьковского Облсуда (председатель - Бухонин, да две местных комсомолки Жукова и Коркина) - разве не довольно? Десять лет!
Еще был в Буреполоме такой кузнец Антон Васильевич Балыбердин (местный, таншаевский) - так он выступал свидетелем вообще по всем лагерным делам. Кто встретит - пожмите его честную руку!
Ну, и наконец, - еще один этап, на другой лагпункт, чтобы ты не вздумал считаться со свидетелями. Это этап небольшой - каких-нибудь четыре часа на открытой платформе узкоколейки.
А теперь - в больничку. Если же нога ногу минует - завтра с утра тачки катать.
Да здравствует чекистская бдительность, спасшая нас от военного поражения, а оперчекистов - от фронта!
___
Во время войны (если не говорить о тех республиках, откуда мы поспешно отступали) расстреливали мало, а всё больше клепали новые сроки: не уничтожение этих людей нужно было оперчекистам, а только раскрытие преступлений. Осужденные же могли трудиться, могли умереть - это уж вопрос производственный.
Напротив, в 1938-м году верховное нетерпение было - расстреливать! Расстреливали посильно во всех лагерях, но больше всего пришлось на Колыму (расстрелы "гаранинские") и на Воркуту (расстрелы "кашкетинские").
Кашкетинские расстрелы связаны с продирающим кожу названием Старый Кирпичный Завод. Так называлась станция узкоколейки в двадцати километрах южнее Воркуты.
