Кроме каменных в городе есть множество деревянных церквей: такая церковь, а иногда и несколько, стоит почти на каждой улице. Иногда это такие же высокие избы с крестом наверху, какие мне уже приходилось видеть, но чаще встречаются весьма вычурные произведения плотницкого искусства, вплоть до больших храмов башнеобразной формы, увенчанных восьмигранными шатрами. А где много церквей, там много и священников, которых здесь зовут не на греческий лад — иереями, а на латинский — попами, сходно с нашим святейшим папою. На улицах священников и монахов можно встретить куда чаще, чем в наших имперских городах: столько мне приходилось видеть лишь в Константинополе.
Словом, как я и предполагал, византийская церковь, именующая себя православной, то есть претендующая на единственную правильность вероисповедания, господствует здесь безраздельно. На весь Новгород есть только один католический храм — на так называемом немецком подворье, которое наши купцы используют для встреч, бесед и заключения сделок. Храм сей я не видел, ибо на немецкое подворье Арнульф не велел мне заходить, опасаясь вопросов о том, кто мы и какие товары везем.
И влияние византийской церкви здесь чувствуется не только в количестве храмов и священников, но и в глубокой набожности русского народа. Я хочу поведать тебе, любезный брат мой во Христе, о случившемся здесь со мною весьма неприятном происшествии, в котором сия набожность неожиданно проявилась.
Я возвращался в одиночку домой вечером, было не очень поздно, и солнце еще светило ярко, ибо летние дни здесь длинные. Но прохожих уже было мало. И вдруг из низенькой калитки в покосившемся заборе вышел плохо одетый человек и что-то мне сказал. Я ответил по-немецки, что не понимаю. Тогда он схватил меня за локоть и затащил в калитку, я от растерянности даже не сопротивлялся. С другой стороны забора я увидел полуразрушенную, нежилую избушку, рядом с нею стояли двое, внешность которых мне живо напомнила разбойников на Волхове.
Можно ли описать на пергаменте мое чувство полной беспомощности перед лицом шайки головорезов? У сих людей, впрочем, никакого оружия не было, но я все равно так испугался, что едва мог устоять на ногах. Они обратились ко мне с какими-то словами, я вновь ничего не понял, и тогда они обшарили мою одежду и нашли кошель с мелочью, который я беру с собой на прогулки: деньги аббатства, взятые в путешествие, я благоразумно оставляю в одном из сундуков под неусыпной охраною доблестного рыцаря Арнульфа и его слуг, ибо много слышал про здешних воров.
Забрав сию мелочь, разбойники жестами повелели мне раздеться: видимо, моя одежда для них тоже представляла ценность. Я повиновался и остался в одном исподнем. Мне велели снять и его, бросив взамен какую-то грязную рогожу, дабы я мог прикрыть те места, которые завещал нам прикрывать еще праотец наш Адам.
На мне остался лишь золотой нательный крест, надетый на меня более полувека назад при крещении в городском соборе нашего родного Штайнбаха. Сей крест стоит недешево даже по нашим имперским меркам, не говоря уж о новгородских. И представь себе, брат мой во Христе, что ни один из разбойников не покусился протянуть руку и сорвать с моей шеи сей святой крест, хотя было светло и они не могли не видеть его ценность!
Потом меня, благодарение Господу, отпустили, и я вернулся в терем Радко, дрожа от пережитого страха и вечерней прохлады.
Рыцарь Арнульф раздраженно объяснил мне, что виной сему происшествию являюсь я сам, ибо должен был не останавливаться, когда ко мне подошел тот человек, а просто идти мимо, не обращая на него внимания. А когда он схватил меня за локоть, мне надо было начать звать на помощь и отбиваться в меру своих немалых физических сил. И действительно, я вспомнил, что злодей был гораздо тщедушнее меня.
Кажется, доблестного Арнульфа более всего разозлило то, что у тех разбойников даже не было никакого оружия, то есть это были обычные бродяги. Оказывается, то, что со мной произошло, здесь называется «раздеть до креста», и если бы меня раздели воины в тяжелом вооружении, ему, наверное, было бы не так обидно. На будущее рыцарь Храма велел мне брать с собой на прогулки либо одного из слуг, либо хотя бы брата Северина.
Я не мог не рассказать про удивительную набожность тех разбойников, но тамплиер процедил сквозь зубы, что набожность выражается в благоговейном отношении к святыням, здесь же имело место простое суеверие: снявший с меня крест принял бы на себя все мои грехи. Я не стал спорить, хотя и остался при мнении, что набожность есть набожность независимо от того, чем она вызвана.
Под конец разговора Арнульф окинул меня недовольным взглядом, усмехнулся и сказал, что в таком виде я похож на циркового шута. Я обиженно заявил, что не всем быть укротителями львов, и ушел в свою комнату переодеваться.
Теперь позволь, брат мой во Христе, исполнить волю нашего христианнейшего императора и описать укрепления Новгорода и его пригородных крепостей.
