Господь умудрил меня спрятаться в толпе, и издали я увидел, как стражники вывели из ворот связанных Арнульфа, Мирослава и слуг. Потом вынесли все наши сундуки, в том числе и с дарами христианнейшего императора Фридриха. Рядом шел Радко и что-то объяснял стражникам, показывая то на моих спутников, то вокруг.
По бесконечной милости Божией, Радко, человек маленького роста, не заметил среди толпы меня и брата Северина. Увидел нас только рыцарь Арнульф, возвышавшийся над толпою и стражниками. Перекрывая шум, он крикнул своим могучим голосом, что иуда Радко предал новгородскому князю Святославу наше посольство, что он и Мирослав арестованы, что за мною и Северином теперь будут охотиться стражники, что мы должны срочно покинуть Людин конец, дабы не попасться на глаза богопротивному Радко, и что нам надо попытаться наняться на какой-нибудь корабль и вернуться в Империю.
Я однажды поведал доблестному рыцарю Храма, что во время работы в Палестине выучил арабский язык. Поэтому многоопытный Арнульф прокричал свои наставления по-арабски, дабы иуда и стражники не поняли и не догадались, что я рядом. И кричал тамплиер, отвернувшись в другую сторону от меня и Северина, дабы не выдать нас. Бог бесконечно милостив, и может быть, я еще встречусь с сим отважным рыцарем, но пока что его вместе с Мирославом, слугами и сундуками затолкали в большую закрытую повозку и увезли в направлении Городища, где находится княжеская темница.
Если бы я был героем какой-нибудь песни французских трубадуров, то, наверное, попробовал бы пробраться в темницу и освободить своих спутников. Но разум на то и дан нам, чтобы удерживать от самоубийственных поступков, ибо самоубийство является тягчайшим из земных грехов. Поэтому я лишь тихо послал благословение вослед увезенным спутникам, покинул вместе с братом Северином Людин конец и отправился к Великому мосту, под которым, как я замечал раньше, ночует множество бездомных.
Деньги аббатства, взятые мною в путешествие, лежали в одном из сундуков под неусыпной охраной доблестного рыцаря Арнульфа из Кесарии и его слуг, то есть были увезены вместе с сундуками. Осталось у меня и Северина только несколько мелких монет, которые мы не успели раздать нищим в Георгиеве монастыре. При самом жестком хлебоводном посте на них можно было прожить два-три дня, потом нам грозила голодная смерть.
Пошел дождь, летом тут дожди теплые, но если промокнешь, то холод пробирает до костей. Забившись под одну из береговых опор Великого моста, я стал обдумывать, что делать дальше.
Возможно ли было выполнить последнее указание Арнульфа — наняться на корабль, отплывающий на нашу родину? Я решил, что нет, и на то были две причины. Во-первых, княжеская стража, поскольку у нее было задание нас найти, наверняка проверяла все отплывающие в Империю корабли. Во-вторых, какие из нас с братом Северином мореходы? Вряд ли какой-нибудь капитан возьмет на корабль двоих полноватых, одышливых и несведущих в морском деле стариков, один из которых еще и молчальник.
Не забывай, любезный мой земляк Конрад, что я как не знал русский язык, так и не успел выучить его за краткое время пребывания на Руси. Конечно, я вслушивался в разговоры и среди русских послов, и на новгородских улицах, но одно дело — немного понимать язык и объясняться при покупках на торгу, и совсем другое — свободно говорить на нем.
И что мне было делать в чужой стране, без денег, без языка, разыскиваемому княжеской стражей? Только одно: найти какого-нибудь соотечественника и умолять о помощи.
Уже с утра я отправился на немецкое подворье. Старшина подворья, пожилой купец по имени Фридрих-Гензель, даже не пригласил меня войти в терем. Оказывается, еще накануне вечером к нему приходила княжеская стража и велела доложить, как только я появлюсь, а поскольку порча отношений старшины с новгородским князем могла сказаться на привилегиях немецких купцов, я ни в коем случае не мог получить убежище на подворье.
Я спросил у него, как же тогда он понимает христианский долг перед попавшим в беду соотечественником, к тому же милостью Божией аббатом и бароном. Он ответил, что я для него не аббат и не барон, ибо нахожусь в Новгороде под чужим именем, по прибытии не объявил о себе городским властям, одет в купеческое платье, никаких грамот предъявить не могу. Поэтому никакого христианского долга передо мною он не чувствует, и единственное, что может для меня сделать, — это дать мне время удалиться, прежде чем он пойдет докладывать княжеской страже.
Тогда я попросил для себя и брата Северина убежище в католическом храме на немецком подворье. Но и в этом Фридрих-Гензель отказал — под предлогом, что настоятель храма якобы в отъезде, а старшина не вправе решать за Святую Церковь, кому предоставлять убежище, а кому нет.
Бог судья сему Фридриху-Гензелю, ибо в каком-то смысле его тоже можно было понять. Я откланялся и вернулся под Великий мост к брату Северину.
