Можно предполагать, что по сему пути будет плавать все больше и больше кораблей, и городу Пскову самим его географическим положением предначертано процветание. Но сейчас это маленький городок. В нем есть небольшая крепость, которую здесь зовут Кромом. Выстроена она так же, как новгородская, — низкие деревянные стены на низких же валах, — но гораздо меньше по размерам, ее площадь — около семи акров[28]. Каменных храмов в Кроме нет, зато каменный собор находится недалеко от города в небольшом монастыре, называемом Мирожским. Сей монастырь укреплен: как мне объяснял Мирослав Чудинович, на Руси каменные храмы вне укреплений не строятся. Но укрепления весьма слабы: высота валов — менее трех локтей[29], рвы столь же неглубоки, на валах — не стены, а частокол.
Мирожский монастырь является ближней крепостью при защите города с запада: меньше мили[30] от Крома с другой стороны реки Великой. Как поведал Лука Онцифорович, есть тут и дальняя крепость — городок Изборск, в дне пути на запад. В свою очередь, Псков является передовой крепостью Новгорода на западе. На севере такой крепостью является Ладога. Должен признать, что система укреплений Новгородской земли выглядит стратегически продуманной, хотя осуществлена она весьма скромно: из виденных мною русских крепостей мало-мальски сравнима с нашими только ладожская.
Вот, пожалуй, и все, что я хотел бы рассказать про укрепления Пскова. Лучше я поведаю тебе, как в сем городе прошли мои именины, которые я, несмотря на печальные известия о гибели Арнульфа и Мирослава, без преувеличения могу назвать самыми радостными за пятьдесят один год моей бренной земной жизни.
Вечером двадцать пятого дня сентября Лука Онцифорович, как и обещал, давал ужин для наиболее именитых горожан. Всего присутствовали около двадцати гостей. Ратибора Борисовича посадили по левую руку от хозяина, меня — по правую, то есть на самом почетном месте. Я впервые был на русском пиру и, признаюсь, ожидал увидеть варварское пиршество в духе сказок про Валгаллу — ведь Русь некогда управлялась норманнами, да и сейчас, как я тебе уже писал, все здешние князья ведут свой род от них. Но пир проходил на удивление благонравно и чинно: возможно, это было связано с тем, что среди гостей были священники, но в нашей славной Империи это не помешало бы разгулу, в котором, что греха таить, и прелаты могли бы принять живейшее участие. Длинный и широкий стол ломился от разнообразнейших яств, слуги все время подносили нам новые блюда и чаши с самыми изысканными винами. Вообще говоря, соблюдать умеренность в еде и питии, полезную после полуголодного питания у Ганса из Мильбаха, мне становится все труднее и труднее.
На том ужине присутствовал настоятель Мирожского монастыря Авраамий. Здесь монастырских настоятелей называют на греческий лад — игуменами, и сей престарелый игумен, познакомившись со мной и узнав про мои именины, пригласил меня на следующий день присутствовать на богослужении в его монастыре. Приглашение на литургию меня приятно удивило, ведь в нашей богоспасаемой Империи священника другой веры вряд ли допустили бы на мессу. Во всяком случае, я в своем аббатстве не допустил бы.
А Лука Онцифорович, услышав про мои именины, сказал, что назавтра вечером даст в мою честь большой пир, — хотя, по моему скромному мнению, и тот ужин вполне мог бы называться пиром.
Переночевали мы у посадника в уютных мягких постелях, причем я настолько отвык от таких удобств, что заснул с трудом. А наутро мы с Ратибором и Северином отправились в Мирожский монастырь. Посадник с всей своей многочисленной семьею решил не идти в городской собор, а присоединиться к нам. С нами пошли и многие бояре, тоже с семьями. Переправа стольких людей на другой берег реки Великой заняла немало времени, но в итоге на заутреню в честь скромного праздника преставления святого Иоанна Богослова в монастырском соборе собралась такая толпа, которая, как мне сказали, здесь редко бывает даже на Великое Христово Воскресение.
По пути в Мирожский монастырь я обдумывал вот что: у себя на родине я, как рукоположенный в прелаты, обязан находиться в храме с покрытой головой, но здесь все же византийская церковь, и в головных уборах, наверное, могут быть только здешние священники. И я, боясь обидеть гостеприимного старого игумена Авраамия и оскорбить чувства русских, подходя к храму, снял свой пилеолус, который здесь называют просто ермолкою, и спрятал за пояс. В итоге все прошло прекрасно, и Авраамий по моей просьбе прочитал заупокойную молитву не только по исповедовавшему византийскую веру Мирославу Чудиновичу, но и по добрым католикам Арнульфу из Кесарии и его слугам.
