Мирожский монастырь по здешним меркам весьма богат, владеет большими угодьями и мельницами в пойме речки Мирожи, кузницами на берегу реки Великой, многими другими ремесленными промыслами. Здесь ведется летописание, есть и библиотека, и мастерские переписчиков и иконописцев. Монастырский собор, посвященный Преображению Господа нашего Иисуса Христа, которое на Руси называют Преображением Спаса, возведен в тех же византийских формах, что новгородские храмы, но гораздо меньше по размерам, более приземист и имеет одну большую главу, опирающуюся на четыре выступа стен. Выстроен он из плинфы и природного камня совсем недавно, всего несколько лет назад. Его только-только закончили расписывать, и я должен сказать, что сия живопись радует глаз.
Вечером я был на пиру, который Лука Онцифорович давал в мою честь. Пир отличался от предыдущего лишь тем, что гостей было не двадцать, а пятьдесят, а то и больше, и сидел я не по правую руку от хозяина, а во главе стола. В большом зале терема Луки Онцифоровича было не продохнуть в самом прямом смысле: через маленькие окошки свежий осенний воздух поступал весьма скупо. Тем не менее всем было весело и радостно. Среди приглашенных был и Ганс из Мильбаха, но он даже не посмел заговорить со мною, настолько выше его я оказался в здешней иерархии.
Так прошли мои именины. На следующий день я проснулся, каюсь, с несколько тяжелой головою после вчерашнего пира. Но слуги тут же поднесли мне огуречный рассол — весьма действенное русское средство против похмелья, и я смог сразу же начать писать тебе. Как только допишу, слуга Ратибора Борисовича спешно отправится в Империю, дабы доставить сие послание. Вряд ли он догонит английских купцов, с которыми я отправил предыдущее письмо, тем паче вряд ли обгонит нашу монастырскую почту, но хотя бы сократит тягостное время твоей уверенности в том, что я до сих пор занимаюсь тут грубой плотницкой работою.
Скоро, брат мой во Христе, мы с Ратибором отправляемся в Суздальский край к князю Андрею Георгиевичу. Надо сказать, что я выразил желание после всего произошедшего вернуться домой в Вормс, но Ратибор в весьма мягкой и при том настоятельной форме объяснил мне, что приглашение от князя Андрея строить храмы является весьма почетным, и отказываться от него нельзя, к тому же деньги были выданы князем на мое путешествие из Новгорода во Владимир, а не в Вормс. Как ты понимаешь, любезный мой земляк Конрад, у меня не оставалось другого выхода, кроме согласия на продолжение путешествия.
Жаль, что мы нескоро увидимся, но, видимо, так угодно Господу. Благодать Божия да пребудет с тобою и всеми нашими братьями во Христе, пусть дни твои будут полны радости и преуспевания. Аминь.
[номер по описи Венской библиотеки: XII-34-5836/B-VIII]
ЕГО ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕННОМУ СИЯТЕЛЬСТВУ КОНРАДУ, АРХИЕПИСКОПУ ВОРМССКОМУ, В МИРУ ГРАФУ ФОН ШТАЙНБАХУ, ОТ ГОТЛИБА-ИОГАННА, В МИРУ БАРОНА ФОН РОЗЕНАУ, БОЖИЕЙ МИЛОСТЬЮ НАСТОЯТЕЛЯ АББАТСТВА СВЯТОГО АПОСТОЛА ПАВЛА В ВОРМСЕ
ПИСАНО В ГОРОДЕ ПЕРЕЯСЛАВЛЕ ЗАЛЕССКОМ[31] В ТРЕТИЙ ДЕНЬ ДЕКАБРЯ 1157 ГОДА ОТ Р. X.
Надо сказать, что мудрый и многоопытный Лука предупреждал нас с Ратибором, что если мы отплывем от Пскова в начале октября, то по пути во Владимир встретим осеннюю распутицу, когда волоки почти непроходимы. А потом, скорее всего, попадем и в ледостав — так здесь называют время, когда плавание по рекам становится невозможным из-за появления льда, но при этом лед еще не столь крепок, чтобы можно было пересесть на сани и ехать по зимнику. Ледостав бывает ранним — в начале ноября, бывает и поздним — в начале декабря, и предугадать его точное время невозможно, несмотря на огромное количество здешних народных примет и предсказателей погоды. Поэтому в ноябре и начале декабря никто по русским рекам не ездит, и посадник разумно советовал нам подождать во Пскове пару — тройку месяцев, пока не установится зимний путь и мы не сможем доехать до Владимира на санях.
