– Вот вам настоящая открыточная красота, – сказала Графиня.
– Да, да, – отозвался Ш, – великолепный китч. – Он опасливо оглянулся на меня.
Потом мужчины ушли узнавать, как ехать дальше, а мы втроем сидели на открытой веранде кафе и пили гляссе. Моя обида давно растворилась, путешествие мне уже нравилось.
– Какие же вы дураки, что не хотели ехать, – сказала Графиня Зайцу, – сейчас жарились бы на этом идиотском пляже.
– Да нет, я хотела, – с едва заметным раздражением отозвалась Заяц, – просто у меня болела голова, а он такой заботливый…
– А мне, – сказала я, – жалко, что нам всего три часа идти. Я люблю ходить по горам.
– Ну да, – сказала Графиня, – ты ж у нас дитя гор.
К нам подбежал запыхавшийся Бард:
– Быстрей, там грузовик ждет!
В кузове грузовика сидело человек восемь усатых мужчин. Увидев нас, они заулыбались и замахали руками:
– Залезай, красавицы!
Три красавицы в разном стиле. Графиня – высокая, худая, с мальчишеской фигурой и резкими движениями. Заяц – курочка, чуть выше меня, очаровательная мордочка, соблазнительная попка – на месте мужчин я, конечно, выбрала бы ее.
– Кто это такие? – спросила я у Ш.
– Тебе лучше знать – ваш брат кавказец.
– Я тебе сто раз говорила, Армения к Кавказу никакого отношения не имеет.
– Как глупо, – прокричал мне в ухо Ш, когда мы уже тряслись по извилистой горной дороге, – что ты не поддерживаешь отношений с отцом. Поехали бы сейчас к нему, жрали бы столовыми ложками икру и пили коньяк.
– Знаешь, мне надоели эти разговоры. Сам поддерживай.
– А что, я с ним знаком, между прочим. Я был у него с родителями в детстве, когда отец его переводил. В гостинице “Европейская” в Ленинграде.
…Я хорошо помню тот вечер. Я простояла за занавеской, не решаясь выйти к гостям, и смотрела в щелку. Отец, маленький, толстый, с усами, хлопал насмерть перепуганного Ш по плечу и кричал его отцу, великому переводчику и критику Даниилу Шульцу:
– Давай, слушай, паженим дэтэй, а?
Мать страдала, ей было стыдно за вульгарно- го мужа, а я видела толстого серьезного мальчика, и мне хотелось его отлупить, оторвать ему руки, ноги и башку, а потом чтоб он все-таки на мне женился.
– Он, кстати, мечтал нас поженить, – сказала я.
– Серьезно? Не помню. Давай его обрадуем – телеграммку отобьем.
– И что напишем? – поинтересовалась я.
– Ну, в том смысле, что мы…
– Думаешь, это его обрадует?
– Он же этого хотел.
– Он не этого хотел.
– А чего?
– Чтоб мы поженились.
– А, – сказал Ш, и у него явно испортилось настроение.
В двенадцать часов дня мы уже шли по извилистой горной тропинке. Все пророчества Бороды пока что сбывались. Если и дальше так пойдет, через три часа мы будем пить несоветские сливки. Ярко светило солнце, но жарко не было – ветер и две тысячи метров над морем делали свое дело. Впереди солидной деловой походкой шел Борода и вертел головой, осматривая окрестности. За ним мрачно плелся Ш с полупустым рюкзаком, в котором была только наша палатка. Заяц аккуратно ставила свои прелестные ножки в золоченых арабских босоножках на выступы камней. Бард с кинокамерой то убегал вперед, чтобы взять нас общим планом, то спускался вниз, чтобы снять распущенные волосы Зайца на фоне седых вершин. Замыкали шествие мы с Графиней. Она расспрашивала меня о моих родителях, а я впервые об этом рассказывала.
Мать вышла замуж из своеобразного расчета. Ей было все равно куда, хоть на край света, лишь бы сбежать из Москвы от сумасшедшего деда, тот свихнулся от несчастной любви к какой-то певичке на фронте. Моего отца мать не любила ни одной минуты. Она добросовестно родила ему нас с Аветиком, содержала в идеальном порядке огромный дом, ни разу не изменила, но когда мы оставались вдвоем, начинала свое: “Уедем, уедем отсюда. Ты русская, в тебе ничего нет от отца. Уедем”. Сколько я себя помню, мать всегда шептала мне эти слова, они были для меня и сказками, и колыбельными песнями. Но мы никуда не уезжали – Сцилла сумасшедшего деда был сильнее Харибды нелюбимого мужа. Только когда получили телеграмму, что деда выписали из Кащенко и что родственники собираются везти его в Ереван, мать поняла, что Сцилла неумолимо приближается к Харибде и надо действовать. Мы собрались за три дня и улетели в Москву. Ни отца, ни младшего брата я с тех пор не видела. Аветик, говорят, очень плакал по мне первое время, а о матери даже не вспоминал. И сейчас, глядя на обступившие нас веселые снежные вершины, я вдруг вспомнила, как мы с братом бежим с горы наперегонки к машине – кто первый займет место впереди, рядом с отцом, – и у меня сжалось сердце.
