С другой стороны раздался другой голос. Слова звучали незнакомо. Они словно шелестели на все усиливавшемся ветру, щёлкали жучиными надкрыльями, вихрем вились среди раскаленных нездешних дюн. Обернувшись, Лау увидел, как движутся губы ведьмы. Она читала, прикрыв глаза, и смысл проникал в голову будто бы сам собой:
Таран набрал ход. Из тел штурмующих торчали тёмные древки и белые оперения. Камень, пущенный умелой рукой, с хрустом влепился в голову тощему рыбаку. Кувыркаясь и фыркая пламенем, под ноги мерно шагающему Карлу упал факел. Штаны на мертвеце занялись, но тот продолжил свой путь, незряче и деловито.
Толпа бесновалась. Люди бились о стены усадьбы, бросались на ворота, пытались влезть по булыжной кладке. Лау шёл в ту же сторону, загребая ступнями. Так медленно, как мог. Каждый шаг вызывал экстатическое, острое чувство; каждый миг промедления скручивал внутренности отвращением и рвотными позывами. В голове ритмично стучало: «Господи! Господи! Что я делаю?! Господи!»
Ведьма надкусила яблоко. Звук вышел такой, словно кто-то порвал мокрую парусину. Поверх него всё так же стонала хищная песня пустыни. Слова не давали пощады никому:
Мёртвые шли, живые падали, ловя случайный или нацеленный снаряд. Никому из них не доставалось покоя.
Где-то, разрывая грудные клетки, из распятых спазмом тел выбирались чудовищные твари — рёбра вытягивались в паучьи лапки, позвоночный столб изгибался жалом скорпиона. Где-то ещё живые раненые, задыхаясь от истошных воплей, словно прорастали друг в друга, превращаясь в спутанные комки рук и ног. Где-то черепа, отделяясь от шей, усаживались на растопыренные кисти рук и насекомо щёлкали челюстями. Всё это мясо, все эти кости уверенно и цепко семенили, прыгали, катились на холм. И устремлялись к воротам.
Ворота же встретились с тараном. Грохнули раз, другой, ухнули, треснули. И упали.
Со двора донеслись крики. Не слишком выходило понять, чего в них больше — ужаса, решимости, боевого ража. Ясно одно: тот, кто кричит, ещё жив. Кадавры и твари атаковали молча.
Лау добрался до ворот. В голове у него звенела пустота — и в то же время бурлило, словно на море в шторм. Уцепившись за боковину, чтобы не унесло за остальными, он влип в камень и дрожал всем телом.
На его глазах последние селяне падали под ударами мечей, бросаясь на противника, словно мифические берсеркеры. Мечники же отступали к дому. Маркус де Гиш бился впереди, принимая на доспех удары костяных жал и исковерканных конечностей. «Они все умрут, — сказал кто-то в голове Лау. Наверное, так звучал его ratio. — Все умрут, и ты тоже умрешь».
Инкантация закончилась. Ведьма подняла веки, улыбнулась и снова хрустнула яблоком. Она стояла на склоне перед стеной одна. Живых не осталось.
Над головой Лау раздался шорох. Дернув затылком и удивившись, что как-то ещё способен контролировать тело, парень уставился наверх. Там, уперев для верности ногу в камень надвратной башенки, сидел инквизитор. В руках у него лежал здоровенный, тяжелый самострел. Острие болта смотрело прямо на ведьму.
— Я успела, — снова улыбнулась ведьма. Она куснула яблоко в третий раз и показала огрызок. — Я успела, а ты…
Удар бросил девушку на песок. Чёрный стержень с белым охвостьем торчал из груди, и серая льняная рубаха быстро темнела вокруг. Почувствовав, как из головы вытекает дурная, зудливая лихость, Лау осел вдоль стены. Он наконец смог толком осмотреться вокруг — и задохнулся.
