- То есть почти полгода бесед, исследований, проповедей, - и все коту под хвост. В один непрекрасный момент ваш малолетний бандит вспоминает родную улицу и режет горло своему дружку. Кто поручится, что завтра еще кто-нибудь не стащит с кухни нож и не вспорет уже вам брюхо, а, Сфорца?! Я скрепя сердце поддержал вашу авантюру, но все это уже слишком, вам не кажется?
- Ну, предположим, хорошо если лет через десять кто-то из них научатся владеть оружием так, чтобы попытаться ткнуть мне ножом в брюхо. И то сомневаюсь, что ему это удастся. - в голосе явно проскользнула усмешка, и тут Курт был полностью согласен. Видел он как-то в начале осени тренировку Сфорцы с кем-то из оперов, с тех пор смеяться над отвратительным акцентом это человека окончательно пропало всякое желание. - Мой уважаемый друг, скажите, сколько мы знакомы? - Продолжил между тем кардинал, - Вы действительно считаете, что я способен ввязаться в столь масштабную и рискованную авантюру, тут вы правы, не продумав всех вариантов? Мальчишки привыкли к безнаказанности, ну да это дело поправимое. И, к слову, в коридоре полно стражи, так что за свою безопасность, как и за безопасность гостей я абсолютно спокоен. Верно, Ганс? - повысил он неожиданно голос.
- Верно, Ваше Высокопреосвященство! - Гаркнули у заслушавшегося Курта над ухом, а потом крепко за оное ухватили. Видно, у этого Ганса, оказавшегося рослым стражником, был большой опыт в выкручивании ушей, ибо мысль бросить в обидчика учебниками и дать деру была отвергнута почти сразу. Пришлось на цыпочках просеменить за стражником в комнату пред светлые очи наставников.
- Полюбуйтесь, граф, какая великая тяга к знаниям может таиться в обычном уличном воришке. - С еще большей насмешкой произнес Сфорца, показывая на учебники. Что ж - обратился он уже к стражнику, но смотрел прямо Курту в глаза. - В таком случае, дабы пища телесная не мешала усвоению пищи духовной, думаю, суток голодного карцера будет достаточно.
Все также понукаемый стражником, Курт отправился привычной дорогой в карцер. Не то, чтобы он был там частым гостем, но за минувшие месяцы не нашлось ни одного макариата, кто не побывал бы там по нескольку раз минимум. Как бы ни относился к Сфорце Курт, но тут он был прав: воспоминания о прежней голодной, но вольной жизни вытравливались медленно и неохотно. Прав был и чертов Шнапс: подставляя шкуру под кнут экзекутора после очередной провинности, Курт действительно не раз проклинал и тех четверых идиотов, что умудрились сдохнуть от его руки, и свое решение, и, разумеется, самого инквизитора. Но стоило промелькнуть мыслям о том, чтобы бросить все это терпеть и сбежать, как в голове звучало хрипло и насмешливо: "Мы оба будем знать, что это - трусость", - и кулаки сжимались сами собой. В такие моменты Курт искренне желал Шнапсу сдохнуть как-нибудь особенно заковыристо. И вот теперь, оказывается, его желание исполнилось самым буквальным образом.
Карцеров в академии было несколько, и в каком предстояло сидеть зависело от строгости проступка. Одним из самых суровых по праву считалось заточение в крошечной каморке в рост взрослого человека, где едва можно было сесть. Но Курту, можно сказать, повезло: помимо нормального размера, камера даже могла похвастаться лавкой - неслыханная роскошь! На нее он и плюхнулся. Стражник забрал книги, гремя засовом, запер дверь снаружи и куда-то убрался, оставив арестанта в тишине и одиночестве на ближайшие сутки.
Курта в карцер приволакивали нечасто и, как правило, кипящим от злости после очередной драки, в синяках, иногда приправленных для вразумления следами от розги. Неудивительно, что большую часть ареста он зализывал раны, в красках представляя способы мести. Но в этот раз мстить было некому. А вот воспоминания в темноте оказались сильнее, чем при свете дня. За ежедневными стычками, нудными проповедями и скучной работой пролетевшие месяцы срослись во что-то нескончаемо длинное, размазывая, заслоняя прошлое существование. Спустя полгода сытой жизни голод, такой, что прилипали к спине кишки и мечталось не о еде уже, а хотя бы о жухлых очистках, лишь бы хоть чем-то забить живот, становился лишь воспоминанием. Нестерпимо болела после порки кнутом спина, но вряд ли сильней, чем след от ножа на бедре, поливаемый мутной брагой из Кревинкля. Финк тогда, помнится, где-то раздобыл настоящий (или почти настоящий) шнапс и полил рану и им тоже. Цундер к тому моменту только прибился к ним и на дерьмо изошел, мол, продать же можно было, зачем переводить продукт? Били его все, даже Вельс. А остатками той бутылки они грелись еще с пару недель, и это были не самые худшие дни. Впрочем, когда уже Цундер по темноте напоролся ногой на торчащий гвоздь и рана начала распухать, именно Курт с Финком (не без пинка со стороны Финка) забрались в дом знахарки и увели оттуда горшочки с мазями и припарками. Хорошо еще, что среди них оказалась нужная. Но сколько они тогда перепробовали разной травы...
