Уходя в больницу, Батурин отдал приказ: оставил Романова за себя — «исполнять обязанности начальника рудника».
После операции Батурину можно было идти домой тотчас же, он остался в больнице. Вечером Романов должен был вернуться на Птичку — ушел в шахту.
На третий день, тем более на четвертый, Батурину можно было выходить на работу, нельзя было лишь ходить в шахту — мыться под душем щелочной шахтной водой. У Батурина «заболело в груди». Борисонник «исследовал начальника рудника всесторонне». Батурин спал по двенадцать часов в сутки, ел четырежды на день; никого не принимал, ни с кем не хотел разговаривать, — читал детективы. Романов появлялся на Птичке один раз в два дня, вновь убегал; бегал по руднику, как когда-то бегал по рингу, дважды, трижды на дню ходил в шахту, — похудел, запали глаза, — жил словно бы в горячечном бреду.
Глядя на Батурина и Борисонника, на Романова и Шестакова, помогавшего «и. о. начальника рудника», Новинская думала порою, что она живет в мире, похожем на «сумасшедший дом». Все чаще вспоминала ходовую фразу Романова: «С тех пор как человечество придумало колесо, все в мире катится под гору». И у нее в душе жил «сумасшедший дом», все «катилось». Почему? — не могла понять, и не могла найти себе места.
Чудная она какая-то, Ольга. Ребята, приехавшие на одном пароходе с ней, говорили, что у нее хороший голос: они слышали, как она пела в Мурманске, в гостинице. Нам с Лешкой она сказала: «С детства не умею петь». Когда на Груманте узнали, что Советский Союз вывел на орбиту искусственный спутник Земли, Штерк разыскал Корнилову, она развела руками: «Так у меня ж голоса нет». Оскар проверил ее силлогизмом: «Спутник советский. Все советские люди рады ему — поют от радости. Вы не хотите петь. Ergo[15], вы не советский человек?» Ольга запела. Потом, когда ее хорошо приняли, сама напрашивалась за кулисами: «Я спою индийскую песенку, можно? Только для этого разуться нужно, чтоб и танцевать. Босой танцевать нужно, как танцуют индианки. Давайте?»
В спортзале, на танцах, она старалась быть серьезной; относилась к обыкновенным танцулькам, как к смотринам. Когда возвращалась из круга, подходила к Раисе Ефимовне, делилась: «Фу-у-у… Я думала здесь белые медведи замерзают от холода. А здесь так жарко… У меня спина мокрая».
На Птичке, за чаем, она уже рассказывала, как пела в школе на вечерах, а потом соседские мальчишки сманили ее в мореходку, где был самодеятельный джаз-банд; пела в джазе — ее записывали «на магнитофоны», записали «на пластинку»; неожиданно для нее ее голос справился с «Соловьем» Алябьева, «Ласточками» Брусиловского. Она хвасталась, рассказывая, не подозревая того, что хвастает.
Потом это: «Скажем, что решили пожениться на время, пока будем жить на острове»… «Я хотела, чтоб первый раз меня поцеловал мужчина, который будет моим мужем…»
Каждый раз она какая-то другая… Чудная.
Брови у нее словно вышитые: ниточка к ниточке, сверху подрублены — обрезаны тонко. Они выделяются на лице; кончики раскрылий чуть-чуть приподняты… И глазищи… Иногда кажется, что, кроме глаз, ничего нет на лице… вообще ничего… Только вот прядка, свисающая на лоб, что ли… Каждый раз, когда мы вместе, Лешка подходит к Корниловой сзади, склоняется, вытягивает шею через ее плечо, помогает ей сдувать прядку со лба. Корниловой почему-то нравится этот великосветский жест, — она лишь делает вид, что не нравится. Лешка доволен своей выдумкой, хохочет, оправдываясь:
— Мне можно — я не курю; Вовке нельзя — от него никотином разит. Ты больше никому не разрешай, Ольга. Слышишь?.. Если что — по морде. Или Цезаря натрави. Усвоила?
Лешка давно пользуется терминологией Батурина — подражает ему. А когда он с Ольгой, старается казаться героем. Он убежден: девчонки любят сильных и отважных, — обуздать сильного и отважного мужчину — значит поверить и в свою силу… женскую.
И губы у нее… Лешка как-то сказал:
— К ним нельзя прикасаться… Они как налитая до предела клубника… Смотри не вздумай хватать ее руками за губы.
Черт!.. Он и не догадывается, почему Ольга стала называть и его по имени, обращаться и к нему на «ты».
Я знаю: все девчонки красивые, пока они девчонки. Некрасивых девчонок нет. Роза или василек, цвет абрикоса или шиповника, даже чертополох — все цветы красивые, пока они цветы. Это уж потом, когда девчонка становится матерью, можно говорить о красоте, выдерживающей испытания. А девчонки — цветы: в них девственная свежесть, чистота девственности. Они не могут быть некрасивыми. Я иногда смотрю на Ольгу, стараюсь представить ее матерью и не могу. Она, наверное, всегда будет девчонкой. Может быть, это потому, что она маленькая… Однако, как говорит отец…