«Очередной заскок с новыми вариациями», — снисходительно подумал Романов, отворачивая коленкоровую обложку верхней тетради.
Листы, вырванные из большого канцелярского блокнота, были густо исписаны косым, беглым почерком:
«Вы знаете, Александр Васильевич, что мне трудно говорить, когда я волнуюсь. Теперь я не могу разговаривать с Вами спокойно. И еще одно: если я буду говорить, я не смогу сказать Вам того, чего не могу не сказать, — Вы все еще продолжаете влиять на меня.
Эти тетради — мой дневник. В нем я записывал все, что волновало меня в прошлые годы. Я писал потому, что, записывая, мне легче разобраться в событиях, в людях. Я писал и о Вас.
Вы были для меня живым кумиром, Александр Васильевич. Я подражал Вам. Я верил каждому Вашему слову, следил за каждым Вашим поступком. Я любил Вас. Вы были для меня олицетворением поколения, с которым мой старший брат Иван ушел на войну. Вы были для меня человеком, который спас мою жизнь от врагов, защитил для меня мою родину. Я не мог не учиться у Вас, кого нужно любить, кого ненавидеть, чем восторгаться и что презирать. Но теперь, Александр Васильевич, я не люблю Вас.
Я знаю — есть такие положения: человек сказал не все, но посмотрел так, что не следует и говорить до конца — взгляд довершил не произнесенное вслух. Согласитесь: глаза и голос порою говорят больше, нежели слова. Я знаю: Вы можете отказаться от того, что думали, когда говорили: «Да. Если бы у нас были разные только должности!..» Но Вы ведь думали не только то, что сказали?.. Вы думали и о том, что я родился под счастливой звездой и жизнь для меня теперь, как однажды сказал Юрий Иванович Корнилов, «теплое, шелковое одеяло, прогулка на заказном глиссере вдоль Черноморского побережья и первая ложа в театре». Вы думали и о том, что комбайн для меня забава; какой бы стороной она ни повернулась, все равно удача ждет меня впереди. Хорошее место в жизни обеспечено для меня надежными акциями: плечи отца подымут меня из любой пропасти. А для Вас жизнь — это сплошной ряд испытаний, требующих изнурительной работы души и сердца, и угольный комбайн с моей помощью может обернуться для Вас очередной неудачей — для Вас одного… Вы думали так, Александр Васильевич. Так! И этого нельзя изменить. Я не могу вычеркнуть из памяти этого: так думал человек, которому я открывался и в том, чего не смел говорить отцу и маме.
Вы оттолкнули меня, турнули так, как умеют обозленные неудачами люди: в душу, в больное место в душе. Я заставил себя простить Вам все это; простить, как вспышку старшего друга, изнуренного годами борьбы за право жить гордо, с радостью в сердце. Да и что Вам до прощения человека, которого Вы знали, но не пытались понять, поглощенный собой — поисками личного счастья; человека, от которого не зависит Ваше настоящее и будущее, а Вы так много встречали людей на своем веку… Вам теперь не до тех, которым Вы можете помочь найти свое место в жизни: Вы заняты собой; Вы не Шестаков, умеющий отдавать и радоваться оттого, что принимают…
Но знайте: механизация лав и жизнь на острове для меня не безразличны. Нет! Я живу не тем будущим, о котором Вы думали, а настоящим, которое Вы принимаете за «увеселительную прогулку»; живу так, как считаю должным, — иначе не могу. В том, что я делаю, — весь я. Другого меня нет. И того будущего, о котором Вы думали, нет: отец лежит в Кремлевке и, возможно, не вернется домой…
«Молодость всегда была беспощадна к практичности и осторожности, свойственным зрелости. Молодости противны колебания перед решительным шагом. Молодость спешит утвердить себя на земле — торопится стать вровень со зрелостью…» Батурин говорил красиво, Александр Васильевич. Вы поддакивали. Но он говорил и подло: «Люди, которые вырастают, не зная голода и оскорблений, не умеют давать другим… Такие не знают предрассудков. Такие, стало быть, учатся пользоваться тем, что уже есть, требовать, брать…» Вы поддакивали. Вы соглашались, только бы он вернул Вам то, что отобрал на профбюро. Вы продавали друзей, чтоб иметь то, что Вы хотите иметь, Александр Васильевич!..
А не затем ли Ваш отец шел в революцию, Александр Васильевич, чтоб Вы росли без голода и оскорблений?.. Не затем ли Вы, Александр Васильевич, горели в танках, гнули горб в угольных лавах и помогали Борзенко пробраться к комбайну, о котором мечтал Ваш отец, — не затем ли, чтоб Вашим детям было что взять?! Вы поддакивали…
«Требовать?.. Брать?..» Я думал над тем, что Вы делаете теперь, Александр Васильевич. Я понял: то, что Вы делаете, может делать лишь человек, просыпающийся ночью от боли в коленных суставах, в пояснице; человек, которому прошлое кажется идеальным, а настоящее — грубым и трудным, который уже не может смотреть на жизнь, не думая об усталости: человек доживающий.