Она стояла, опираясь о поручень, поглядывала на Александра Васильевича, на Лешку, щурясь:
— Ро-ма-нов?!
Александр Васильевич словно не слышал ее — пошел вверх по лестнице.
Нет. Я ни за что не женюсь на такой женщине, как Новинская. Раиса Ефимовна прекрасный хирург, хорошая жена, мать. Но я не женюсь на такой, будь она к тому же раскрасавица. Мне хочется защищать женщину, а не отбиваться от нее постоянно. Воинственность — не женское дело.
— Пошли! — велела Раиса Ефимовна, пропуская Ольгу вперед.
Лешка не собирался в шахту. Я видел: он не хочет уходить, потому и злится. Но что я мог сделать? Александр Васильевич не позвал Лешку к себе, а Новинская — не Дудник: ее не провести, — она не отпускала Ольгу. Я знал: теперь, назвавшись груздем, Лешка пойдет и в шахту.
— Не забывай, что тебе завтра в первую, — сказал он так, как не говорил со мной никогда, как разговаривал с бригадирами, мастерами, когда сердился.
Я посмотрел на Лешку. Он отвернулся, отдал Ольге туфли, ушел.
Фонарь на столбе возле нашего дома не раскачивался, а дергался под ударами ветра. Дергалась тень от жестяного абажура на косогоре. Ольга зябко куталась в воротник.
Возможно, потому, что Лешка вдруг надел новый костюм, а Ольга оживилась, когда мы отделались от Дудника, я посмотрел на нее не только как на дочь Юрия Ивановича, а и как на девушку. Может быть. Но я не помню не то чтобы в своем поведении, но даже в мыслях ничего, что давало бы Лешке повод разговаривать со мной повелительно, набивая себе цену в присутствии Ольги. Из солидарности к Лешке я не собирался идти на Птичку… Я пошел.
Мы пили черный кофе с коньяком, разговаривали, дурачились. Когда Ольга наклонялась к чашечке, легкая белая прядь, свернутая спиралью, свисала на лоб. Ольга поднимала голову — прядь оставалась на лбу. Она шла ей. Ольга знала об этом, потому и не убирала — не прикасалась к ней. Она отставляла нижнюю губу, дула прядь отклонялась в сторону, подымаясь к волосам, подбитым пушком на лбу; лишь прекращала дуть — прядь возвращалась на прежнее место. Ольга вновь дула… Игра с прядью привлекала внимание. Ольга знала и об этом. Она играла как бы между прочим, как Жора Березин играл с кольцами дыма. Девчонки — артистки от рождения.
Раиса Ефимовна вышла на кухоньку, отгороженную невысокой деревянной переборкой, Александр Васильевич вынул из-под стола бутылку коньяку и налил в чашечки, показав на чашечки Ольге, приставив палец к губам. Ольга тоже приставила палец к губам, согласно закивала головой. Я выпил с удовольствием, мне хотелось выпить. Ольга очень охотно вошла в заговор и так старательно разыгрывала соучастницу, то и дело поглядывая на Раису Ефимовну: «Заметит или нет?», что Новинская, лишь посмотрела на нее, тотчас поняла, что произошло за время ее отсутствия. Раиса Ефимовна принялась за Романова — тоже играючи, но Александр Васильевич будто не слышал ее, хотя минутой раньше и изображал заговорщика.
Я рассматривал Ольгу.
Без пятнадцати двенадцать Раиса Ефимовна выставила нас. Двенадцать часов для Новинской священны: позже она не ложится спать, укладывает к двенадцати и Романова. Это закон семьи, установленный Раисой Ефимовной.
— Придешь домой, Оля, — сказала она, провожая нас коридором к выходу, — позвони мне. Войдешь в комнату и сразу позвони. А ты, Вовка, звони от себя; на коммутаторе мне скажут, откуда ты звонил… из дому или из клуба. Я не смогу уснуть, пока не буду знать, что все хорошо… Спокойной ночи.
Мы прошли по деревянному тротуару вдоль больницы.
Была ночь, звезды на небе уже погасли, кружились снежинки в завихрениях ветра, на берегу гудел накат, долбили полярную тьму кларки ДЭС. Нас было двое, никого поблизости не было. Я поддерживал Ольгу под руку, она зябко куталась. Мы разговаривали, смеялись.
Мною овладело настроение, которое часто приходит, когда оказываешься наедине с женщиной, вызывающей симпатию. Я дурачился, дразнил — подзадоривал, Ольга поддерживала игру, не отнимала локоть, когда я прижимал его будто ненароком.
Мы сошли с лестницы на тротуар против застекленной веранды нашего дома. Ветер дергал фонарь на столбе, дергалась тень от абажура; снежинки вспыхивали в свете фонаря, проносясь стайками и в одиночку.
— Видишь… газовые гардины, а за ними два окна? — сказал я, остановившись, поворотив Ольгу лицом к окнам нашего дома.
— Ваша комната? — спросила Ольга.
— Теремок… В нем темно, и там волк. Сейчас мы подымемся по лесенке на второй этаж, войдем в теремок…
— И прогоним волка, да?
— Да… Мы включим свет — волк убежит. Волки боятся света… Недавно в Кольсбее был «Адам Мицкевич», он возвращался из «загранки», и я выменял у матросов пластинки… Мы будем пить шампанское…
— И слушать музыку, да?
— Да… И танцевать будем. Ты будешь танцевать, как танцуют индианки…
— Босая, на ковре?
— Да… А я буду говорить тебе то, что говорят царевнчи в сказках.
— А потом я кончу танцевать, вы скажете все красивые слова, и мы увидим, что только вдвоем, замолчим: будем стесняться даже смотреть друг на друга, да?
— Мы позовем волка на помощь…
