— А потом нас разыщет Зинаида Ивановна, и мы скажем ей, что решили пожениться на время, пока будем жить на острове, да?
Я смеялся, как не смеялся давно.
— Все это я уже слышала, Владимир Сергеевич, — сказала Ольга. — Мужчины слишком много откровенничают между собой и поэтому часто повторяются.
Я хохотал.
— В двенадцать сменится с дежурства Зинаида Ивановна и надерет обоим нам уши, Владимир Сергеевич…
Мне сделалось легко и просто с Ольгой. Теперь я взял ее под руку так, словно мы знали друг друга давно и близко.
Мы прошли к дому, в котором жила Ольга, на углу свернули; шли вдоль глухой стены с единственным окном на втором этаже. Я обнял Ольгу за плечи.
— Здесь плохо видно и можно споткнуться, упасть ненароком.
В эти минуты я полностью разделял Лешкино кредо: «Девчонки затем и существуют, чтоб обнимать их и целовать. Они даже обижаются, если не делают этого с ними, — называют парней, которые слишком скромны, «лопухами».
— Не нужно, Владимир Сергеевич, — сказала Ольга, не вырываясь, не обижаясь, но освобождая плечи от моей руки. — Вы сегодня выпили, а завтра вам неловко будет встречаться со мной.
— Я бедовый, — сказал я. — И нахальный… Мне Юрий Иванович однажды сказал даже: «Се-терь-рь-рьва…»
— Папа рассказывал мне и много хорошего…
Мы прошли до угла и свернули за угол. Дом стоял фасадом к фиорду. Дорожка в две доски шла по камням к крыльцу, подымающемуся на цыпочках в сторону берега. На причалке крыльца горела электрическая лампочка; опорный столб бросал тень на дорожку.
— Почему ты говоришь мне «вы» и называешь по имени и отчеству? — спросил я.
— Так вы же старше…
— Когда между девушкой и парнем разница в шесть лет…
— Ого! — сказала Ольга. — А мне через три недели будет только восемнадцать.
— Мы друзья…
— Вы инженер…
— Я рабочий.
— Ага. Все равно инженер.
— Говори мне «ты».
— Мне неудобно, Владимир Сергеевич. Вы аж на шесть лет…
Мы поднялись на крыльцо, прошли по коридору; у двери в коридорчик, распахнутой настежь, Ольга остановилась:
— Спокойной ночи вам, Владимир Сергеевич. Спасибо, что проводили.
— Скажи «ты», — сказал я.
— Неудобно.
— Тогда я поцелую тебя, а девушки после этого сразу переходят на «ты».
— Ага. Девушку нельзя целовать, если она не хочет. Кто поцелует девушку против ее воли, тому не будет счастья, Владимир Сергеевич.
— Говори «ты».
— Ага. А потом вы скажете: «Обними меня…»
Я взял ее за плечи, повернул к себе и потянул. Она уперлась руками в грудь.
— Что вы делаете?..
Но я знал — девчонки все так: когда пытаешься поцеловать ее, она царапается, кричит, а потом вдруг затихает, смирно ждет, когда поцелуют еще раз. Я потянул Ольгу сильно — ее руки не выдержали… и я осторожно прижал ее к себе.
— Владимир Сергеевич… Как вам не стыдно? Она вырывалась, отворачивалась. Я нашел губы и поцеловал. Она вздрогнула, обмякла и уж не сопротивлялась. Я отступил. Баловать девчонок ведь тоже не рекомендуется, а то они сразу вообразят невесть что — поспешат и на шею сесть, как Раиса Ефимовна… Ольга перекатилась спиной по косяку двери — исчезла в коридорчике. Я подождал несколько, для выдержки, и шагнул через порожек.
В тесном коридорчике горела электрическая лампочка — «мышиный глазок». Она была в пыли, подвешена к самому потолку; огонек был желтый. Три двери в комнаты и одна в кладовку были закрыты. Возле двери в Ольгину комнату лежал Цезарь на коврике, свернувшись калачом; смотрел, не отрывая головы от лап, взвизгивал. Возле двери в кладовку стоял бачковый умывальник; капли, срываясь с крана, падали в жестяной таз. Ольга стояла возле умывальника, прислонившись спиной, затылком к стене, опустив руки вдоль тела.
— Ты обиделась? — спросил я.
Ольга молчала, смотрела прямо перед собой — в стену.
— Тогда я заберу свой поцелуй и тебе не на что будет обижаться.
Я подошел, склонился и поцеловал в губы. Она не подняла рук, не отвернулась. Губы ее были холодные, щека мокрая. Я отклонился и посмотрел. Глаза заплыли слезами; слезы были синие в глазах, стекали по щекам; ручейки на щеках золотились, отражая «мышиный глазок». Я взял Ольгу за плечи, встряхнул:
— Ольга.
Она пошатнулась и вновь стала прямо, прижимаясь к стене. Я не увидел, а скорее почувствовал, что она сделалась безразличной не только ко мне, а и к себе — ко всему. Я вновь потормошил ее:
— Ольга, что с тобой?
Она смотрела мимо меня так, будто меня не было в коридоре; смотрела в стену. Но я видел: она не видит и стены — смотрит в какую-то пустоту.
— Оля.
— Как это можно… — сказала она; говорила откуда-то оттуда, куда смотрела сквозь слезы.
Цезарь рычал, беспокойно ворочая головой. Из любой комнаты мог выйти кто-нибудь в коридор.
— Зайдем к тебе, — предложил я.
— Уходите.
Она говорила, губы шевелились, слезы текли, а была как неживая… Цезарь поднялся, шерсть на загривке вздыбилась, он рычал. Со второго этажа сбегал кто-то по лестнице; ступеньки, поскрипывая, гудели.
— Оля, зайдем в комнату…
— Уходите… Не каждая комната — теремок, Владимир Сергеевич… Уходите! — громко сказала она.
Кто-то спускался. Я загородил Ольгу собой.
— Вы не поняли… Уходите! — крикнула Ольга.
