— Смотри, — сказала Новинская Романову на ухо, показывая на жениха и невесту. — Елена Зиновьевна может спокойно спать: «дети унялись»…
Корнилова не стеснялась того, что на нее смотрят, — первая тянулась пунцовыми губами к парню.
Гаевой выкрикивал, помогал Остину дирижировать У стола, — не целовался ни с кем. Лишь раз прошла к нему за спинами сидевших у стола Корнилова, обняла руками за шею и, подтянувшись на цыпочках, поцеловала в губы. Гаевой поцеловал руку девчонке.
В начале двенадцатого Панова ушла; с двенадцати она должна была заступать на дежурство, — увела Корнилову.
В комнате Афанасьева и Гаевого продолжался праздник Первого солнца.
— Вот, — сказал Гаевой; положил на стол стандартный бланк радиограммы, заполненный знакомым почерком грумантского радиста. — Я и правда, Александр Васильевич, был в тот вечер как дурной. Все обошлось хорошо. Все было так, как и должно быть между друзьями. Но Вовка обидел меня перед этим…
Он потрогал пластырь на лбу, вновь сел на кровать, уронил голову в ладони. Говорил, раскачиваясь:
— Я знаю, Александр Васильевич: женщины не забирают друзей по частям. Они забирают их целиком — навсегда, — говорил Гаевой.
— Куда пошли Остин и Березин, Леша?
— И это я знаю, Александр Васильевич, — говорил Гаевой. — Я читал где-то: люди с возрастом становятся скрытными. Я много думал об этом. Это правильно. Нас с детства учат распахивать душу, как пиджак: перед родителями, перед учительницей, перед старшими. А жизнь бывает как терновник… Женщины начинают понимать это раньше: у них более нежная кожа, более чувствительная. Они и своих суженых приучают скрытничать… Если б Вовка не скрывал от меня последнее время, чем он живет, что делает, его не искали бы всем рудником. Я знаю… Вовка обидел меня тогда, Александр Васильевич. Я простил ему эту обиду. Но она еще жила во мне в тот вечер. Поэтому я и был как дурной.
Он поднялся с кровати; косточки в суставах хрустнули; шатаясь, прошел к столу, посмотрел на часы, возвратился к кровати.
— Посмотрите, кто прислал эту радиограмму, Александр Васильевич, — сказал Гаевой.
Романов взглянул: «Москва… Борис Афанасьев».
— В ней и все дело, Александр Васильевич.
Двадцать третьего февраля Афанасьев и Гаевой собирались в клуб — провести вечер. Они долго собирались. Афанасьев застегивал манжету, Гаевой завязывал галстук, — старались как можно реже встречаться взглядами, как повелось в последнее время.
— Ла-ал-еша, — сказал Афанасьев, — сегодня я буду ночевать у пигалицы. Чтоб ты знал…
— Нет, — сказал Гаевой, поднял голову. — Ты не пойдешь к Ольге, — сказал он. — Настоящие парни сначала женятся…
Афанасьев оставил запонку.
— За-аз-начит, ты думаешь, что я могу стать подлецом?
Гаевой затянул галстук так, что уголки воротничка поднялись.
— Ты можешь стать подлецом.
— Та-аты теряешь голову в последнее время. Если б я был уверен, что ты в своем уме сейчас…
— С Ольгой я не разрешаю тебе ночевать, Вовка.
— И-а-я пойду к ней сегодня…
Они стояли друг против друга, готовые сцепиться. Потом Афанасьев сказал, вдевая запонку:
— Да-ад-урак ты, Лешка.
Гаевой ничего не сказал, оделся, ушел в клуб. Через полчаса возвратился. В комнате была Корнилова. Афанасьев стоял у окна, между спинкой кровати и платяным шкафом — плечом к окну. Ольга стояла рядом: была в шубке, в шапочке, в сапожках, говорила что-то взыскательно, ударяя кулачком по стопке книг, лежащих на тумбочке. Гаевой остановился у двери. Корнилова посмотрела на него. Подошла. Посмотрела. Возвратилась к Афанасьеву… не дошла.
— Вы поссорились? — крикнула она, притопнув, сжав кулаки. — Почему?
Лицо ее исказилось, на глаза набежали слезы.
— Пусть он объяснит, — сказал Гаевой.
— Почему?
Афанасьев повернулся.
— И-а-я сказал, что сегодня пойду к тебе. Ла-ал-еш-ка сказал, что нужно сначала записаться. И-а-я сказал, что пойду. Ла-ал-ешка сказал, что я могу стать подлецом, если пойду. И-а-я сказал, что пойду.
Слезы наполнили глаза, но еще не скатывались.
— Дураки, — сказала Корнилова. — Оба дураки! — крикнула она. — Почему вы меня не спрашиваете?! — И слезы полились из глаз.
Она упала на стул у стола, повалилась на стол грудью, головой; плечи вздрагивали.
Гаевой стоял некоторое время у двери, потом прошел к тумбочке с телефонным аппаратом, достал из тумбочки бумагу, авторучку, сбросил на кровать аппарат, сел рядом с аппаратом, написал «Обязательство»:
«Я, Гаевой, Алексей Павлович (уроженец г. Горловки, 1931 г. рождения, комсомолец), поручаюсь за своей друга, Афанасьева Владимира Сергеевича (уроженец г. Прокопьевска, 1933 г. рождения, комсомольца), в том что он, вступив в гражданский брак с Корниловой Ольгой Юрьевной (уроженкой рудника Грумант, 1939 г., комсомолкой), зарегистрирует с ней официальный брак до 1 мая 1958 г., оформив его в консульстве СССР на острове Шпицберген соответствующими документами.
Если Афанасьев В. С. не зарегистрирует официальный брак с Корниловой О. Ю. к указанному сроку, то я, Гаевой А. П., приму на себя всю ответственность перед моим товарищем, Корниловой О. Ю., которые обычно возлагаются на мужа, оставившего законную жену.
