Остин топтался в снегу, снег сухо скрипел под ногами, наползал в ботинки, — застывшие на холоде лицо, руки казались обожженными.
— Давай, — сказал Романов, — зови Дудника.
Остин сошел на дорожку. В движениях, в жестах чувствовалась тяжесть многих километров, пройденных без передышки.
Солнце стояло высоко над фиордом, против ущелья Русанова. Снег горел белым, холодным пламенем, стелющимся, ослепляющим.
…Остин заговорил, лишь Дудник сел.
— Ты приехал на остров в прошлом году? — спросил Остин. — Приехал перед поляркой, правильно?
— Правильно, — сказал Дудник.
— Ты приехал на одном пароходе с Корниловой, так?
— Твое какое собачье дело, с кем я ехал?
Разговаривали в кабинете над механическими мастерскими. Остин и Дудник сидели на стульях, разделенные столиком, Романов стоял у окна, отгороженный от них письменным столом.
— Ты, Михаил, не собачий поводырь. Даже не техник по безопасности в пожарной команде. Ты токарь, — сказал Остин. — Ты знаешь: чтоб сделать болт, нужна поковка, надо нарезать резьбу. К болту надо нарезать гайку. Если ты будешь дрыгаться на каждом слове, разговора у нас не получится: нечем будет стянуть разговор. А нам для разговора… Тебе это нужно.
— А ты, Андрей, в ремесле учился на слесарюгу, — сказал Дудник. — Ты тоже знаешь: не с каждой поковки можно сделать болт, какой тебе надо; не к каждому болту подойдет гайка, которую ты держишь в кармане. И не лезь не в свое дело. Не тебе говорить со мной про Корнилову.
— Если ты, Михаил, не хочешь об этом говорить, значит, ты уже поджимаешь хвост: боишься, чтоб не прикрутили. У тебя характер такой. Правильно?
Остин напрягался: сидел, упираясь в спинку стула; руки в карманах лыжных брюк, локти разведены в стороны. Дудник сидел так, словно собирался драться: ноги расставлены, спина выгнута, руки, поросшие кустиками рыжеватых волос, на краю столика.
— Ты подлюка, Андрей, — сказал Дудник. — То, шо ты подлюка, я знаю трошки. Но ты еще… Интересно. Ну-ну?
— Значит, — сказал Остин, — ты приехал на одном пароходе с Корниловой, так?
— Я хотел жениться на ней! Христопродавец!
— Один болт есть, Михаил, — сказал Остин. — Вчера, в четверг, ты ездил в Кольсбей на охоту…
— Ездил, — сказал Дудник.
— Возле гаража пожарной команды ты разговаривал с Афанасьевым.
— Ну?
— Вы разговаривали о Корниловой. Ты сказал: «Ла а-адно тебе, инженер. Я еще пацаном был — любил: намажет мать кусок хлеба медом, я мед слизну тайком а хлеб — куркам. Я трошки знаю про это: кто тайком слизывает мед, тот хлеб выкидает… Теперь ты на ней подавно не женишься, инженер». Афанасьев сказал тебе «Ты болван, Дудник. И что страшно: сам того не знаешь что болван». Правильно, Михаил?
— Затычка инженерская…
— Потом ты сказал Афанасьеву: «Ла-а-адно, инженер. У меня кожа толстая: такие слова меня не царапают. А морду я тебе когда-то набью трошки… за то шо ты дорогу перебежал». Афанасьев ответил на это: «А все-таки ты болван, Дудник. Я думал, ты поумнел после того, как вылетел из нашей комнаты в форточку без макинтоша и без шляпы… Ты — полтора болвана, Дудник, хоть и женатый человек».
Дудник метнул беглый взгляд в сторону Романова: порозовели скулы.
— А это уже гайка к болту, Михаил, — сказал Остин.
Романов не знал, что Дудник женат: в его «Карточке учета кадров» в графе «семейное положение» было написано — «холост».
— А ты, Андрей, не только подлюка, а и брехун, — сказал Дудник. Он говорил, смотрел, сидел так, что все, что он говорил, как смотрел, как сидел, было оскорбительным для Остина.
— Погоди, Михаил, — сказал Остин; улыбка перекосила рот. — Кто из нас подлюка, мы увидим. А кто из нас «брехун», на это есть справка. Она у тебя, Михаил, в кармане:
Дудник вновь метнул в сторону Романова беглый, скользящий взгляд, скулы горели, как маки.
— Вот так, Михаил, — сказал Остин. — Считай, что твой хвост уже насадили на болт, затянули гайкой.
На Груманте никто не знал, что Дудник женат…
— Если ты кричишь «брехун» и начинаешь краснеть, значит, то, что тебе говорят, правда, — продолжал Остин. — У тебя характер такой, Михаил… Ты не работал с Афанасьевым. Ты не знаешь его. Ты жил с Афанасьевым рядом после работы. Для тебя Афанасьев был министерский сынок, стиляга. Министерским сынком он был для тебя потому, что ты ему завидовал; ему жить было легче, чем тебе; к двадцати пяти годам он стал инженером, хорошим шахтером, а ты — хороший токарь — скатился к тридцати до пожарника. Стилягой он был для тебя потому, что Корнилова не захотела стать твоей любовницей — стала его женой; потому, что он не боялся тебя. Ты завидовал Афанасьеву и ненавидел Афанасьева, Михаил…
Дудник посмотрел на Романова, на Остина, шагнул к двери. Романов остановил его уже на пороге:
— Куда ты?
