Так Батурин клевал Афанасьева… не оглядываясь… Он встретил Афанасьева на Груманте, как земляка, сына замминистра, возился с ним. Парень оказался человеком, не умеющим ценить внимания старших: с первой встречи ослушался единого начальника. В шахтерском поселке с единственной улицей, окруженном дикой глухоманью Арктики, Афанасьев упрямо продолжал носить дорогие костюмы, скроенные и сшитые на особый лад, белые сорочки, узкие галстуки с зажимами, пестрые шарфики, модные полуботинки, — не жалел дорогую одежду, хотя и носил ее аккуратно. Над ним подсмеивались, заодно — над его покровителем. Батурин переменил отношение к парню: стал стегать его за «модничанье», унижать. Афанасьев лишь улыбался в ответ на оскорбления начальника рудника и теперь не просто носил нравившиеся ему костюмы, пальто, а как бы демонстрировал их, бросая вызов традициям широких штанин, «подметающим пыль на тротуарах», длинных пальто, «широкой натуры — с душой нараспашку», — старался изображать джентльмена аккуратного внешне, подтянутого внутренне и корректного в обхождении. Батурин злился. Он как бы задался целью; снять с Афанасьева «петушиное оперение» во что бы то ни стало, как снял с Гаевого, — приручить. Батурин стегал — Афанасьев улыбался. Батурин стал преследовать парня и в шахте: за малейшие проступки, которых не замечал у других, нещадно наказывал.
Афанасьев сам попросился на рабочее место, увлекся шахтерским делом: работал так, будто играл в шахтера; играл, как подросток, для которого все в шахте в новинку, все новое в радость, — играл в хорошего шахтера, увлекаясь. Батурин превратил добровольное дело парня в пытку: гонял его с одного рабочего места на другое, подхлестывал. Афанасьеву уж время было возвратиться к инженерской работе, Батурин не выпускал его из рабочих: гнул, старался согнуть — заставить покориться воле начальника. Афанасьев улыбался Батурину и в шахте — вел себя так, что не знающему его человеку могло показаться: ему все равно — все все равно. Но Романов знал: это лишь внешне. Афанасьев лишь научился улыбаться Батурину, лишь делал вид, что ему все все равно. Афанасьева оскорбляло преследование Батурина, подстегивания унижали. Парню уже хотелось работать инженером — он нервничал, делался злым. Батурин ждал, когда Афанасьев сам попросится на инженерскую работу — когда можно будет натолочь его лбом оземь вдосталь; Афанасьев надвигал на лоб шляпу — ждал, когда Батурин напишет приказ о его переводе на инженерскую должность, — по договорным условиям с «Арктикуглем» ему обязаны были предоставить инженерскую должность. Игра затянулась. Романов уговорил парня написать заявление. Афанасьев написал. Батурин велел перевести его из слесарей-монтажников… в бригадиры. Продолжал клевать.
Романов снял ружье. Он убил белого альбатроса, когда тот присел и раскрыл двухметровые в размахе крылья, собираясь оторваться от земли. Альбатрос свалился под обрыв, волоча крылья, — упал за глыбу песчаника, лежавшую у обрыва. Коричневый в крапинку альбатрос улетел.
— Зачем убил птицу? — сказал Батурин. — Браконьер!
— Она сволочь, — сказал Романов. — Она забивает молодую.
— Шибанулся бы лбом о камень, — сказал Батурин.
— У вас голова крепче, — ответил Романов.
— Здесь уголь выходит, — сказал Игорь Шилков. — Вон…
На берегу, меж камней, всосанных песком, но еще не отшлифованных волнами, были видны осколки угля.
— Надо посмотреть, — сказал Дробненький мужичок. — Интересно, черт подери.
Старшина катера, захватив бороду в кулак, нагнувшись, пошел за ними к береговому обрыву.
— Иди к норвежцам, Александр Васильевич, — сказал Батурин. — Иди от греха…
— Пойду, — сказал Романов. — А грех, как тень, Константин Петрович: от него не уйдешь.
Игорь Шилков зашел за глыбу.
— Иди уж, — сказал Батурин.
— Иду, — сказал Романов. — И половину грехов заберу. Они и на мне есть: я слишком долго молчал.
— Вот и ладно, — сказал Батурин. — Иди. Он посмотрел в сторону глыбы, за которой уже скрылись и Дробненький мужичок, и старшина катера.
— Половинки мы потом сложим, — сказал он. — Теперь не ко времени.
— Как переломанный пятак сложим, — сказал Романов. — Половинки надо складывать, чтоб не потерялись. Пора складывать: люди теряются… божьи кузнечики.
— Иди-иди, — сказал Батурин. — Фи-ло-соф.
Вновь они встретились возле лобастого мыса. Только что прошел дождь крупными, редкими каплями. Романов только что переобулся, сидел у костра. Бревна плавника были сложены крест-накрест: раскаленные добела, горели пламенем невысоким, но жарким. Батурин пришел со стороны мыса Богемана, шел по берегу. Рядом с ним, несколько поотстав, шел матрос с рюкзаком Батурина за плечами; на груди висел, раскачиваясь, бинокль. Батурин и матрос поднялись по склону, усеянному глыбами и валунами, вышли сначала по грудь, потом по колено — остановились у костра. Батурин сел, положив ружье рядом.
— Где же норвежцы? — спросил он.
— Ушли, — ответил Романов не сразу. — Оставили костер и ушли к островам… к леднику.
— Чего они делают здесь?
— Они ушли, когда я был далеко.
— Божий покровитель, — сказал Батурин, искоса взглянув на Романова.
