— Интересно, Александр Васильевич, — сказал матрос — Я тоже бегал на берег посмотреть, вот здорово: уголь выходит из-под земли прямо на берег. А берег как бритвой обрезан. Сначала уголь, потом метра три песчаник. Потом глинистый сланец. Сверху мох. Волны вымывают уголь, получается ниша; потом песчаник и сланец как бритвой — часть берега падает в море. И мох падает в море. Чертова работа. И тут, у ручья, рядом…
Батурин достал из кармана «Казбек», потянулся рукой к угольку — передумал; повернулся к Романову, протянул руку:
— Дай прикурить.
Романов вынул из кармана — протянул зажигалку. Батурин выщелкнул огонек, прикурил, смотрел на пляшущий огонек зажигалки, поворачивал ее таким образом, чтоб огонек не гас, но метался…
Вот так же он заставлял плясать, метаться и Гаевого… Парень оказался самолюбивым на редкость, Батурин разгадал его слабость: простил Гаевому ночной сабантуй, выдвинул в заместители начальника окра — «и. о.» заместителя, — парню надобно оставить потолок для роста — он еще молод; у парней голова кружится от быстрого взлета — их надобно подсаживать помаленьку, с пересадкой. «И. о.» задело Гаевого. Он тужился в три пупа, стараясь заслужить доверие Батурина — избавиться от этого «и. о.»; научился не выходить из шахты по две смены кряду, спать в нарядной, обходиться тормозками вместо завтрака, ужина, забыл о костюмах, купленных в ГУМе. Вроде и на месте был человек, и в то же время подвешен: голова ниже пояса перед Батуриным, как у просителя…
Романов прикурил от уголька, передумал — бросил в костер папиросу.
— Коля, — сказал он, — водка в рюкзаке есть? Матрос посмотрел на Батурина. Батурин смотрел в костер. Матрос вынул из рюкзака бутылку «столичной». Романов взял бутылку за горлышко, перевернул вверх дном; коротко взмахнув большим, твердым кулаком, ударил в донышко бутылки, в рубец. Бутылка словно бы хрюкнула — выплюнула пробку. Романов сделал несколько глотков, возвратил бутылку.
Шея Батурина сделалась красной.
— Чертова работа, — сказал матрос. — Идешь по земле и берешь уголь. Можно в костер положить, можно в мешок набрать. А на берегу плавник, хоть избу руби. Черт. Здесь и зимой не пропадешь.
— Смотря с кем зимовать, Коля, — сказал Романов. — Окажется рядом какой-нибудь номер один… Батурин крякнул.
— Почему мы не берем уголь здесь? — сказал матрос. — Уголь и здесь, у ручья, выходит прямо на берег. Это же наша земля — тундра Богемана?..
— Кой дьявол ты привязался к углю? — шумнул на него Батурин.
— Придет срок, Коля, заберем уголь и здесь, — сказал Романов. — То, что можно взять для людей, люди возьмут. Человек должен взять свое, если он человек… а не божий кузнечик.
Батурин взял у матроса бутылку, отпил добрую треть. Пил из горлышка, не отрываясь.
— Где норвежцы? — сказал он.
— Правду говорят: «Даже коту надоедает в одну дырку лазить», — сказал Романов.
Батурин швырнул бутылку в валун. Она разбилась. По камню побежали потеки, похожие на тень от медузы. Романов встал. Матрос стоял на коленях, протянув ладони к костру, — поднялся с колен на ноги…
Потом они шли к озерам у скалистой гряды, подымающейся далеко в тундре.
Шли по каменистому склону, переходящему в плоскую тундру. Впереди то тут, то там, прорезаясь в пестром разноцветье увядающих мхов и лишайников, выделялись залысины скал, не стертых до основания отступившим ледником. Вдали виднелись серо-голубые глазницы озер. Ни деревца, ни кустика. Тяжелое, темное небо над тундрой просело. Под ногами шуршала щебенка.
— Поди-ко вперед, Николай, — сказал Батурин.
— Зачем ему уходить? — заметил Романов. — Ему надо знать, чего следует остерегаться больше всего…
—. Я сказал, — стало быть, надобно!
Матрос встряхнул рюкзаком, поправляя врезавшиеся в плечи лямки, перехватил ружье из руки в руку, пошел вниз, не оглядываясь.
— В Австралии есть птица страус, — сказал Романов громко. — Дура птица. Спрячет голову под крыло и думает, что ее никто не видит. Дура. Все равно ее видно.
— Помолчишь ты, однако?!
— Год молчал!
У Батурина пульсировала голубая жилка над глазом. Матрос шел широкими шагами, обходил большие камни и переступал через те, которые мог переступить. Его широкоплечая спина с рюкзаком перемещалась то вправо, то влево — делалась меньше.
Пахло увяданием глубокой осени, обветренными камнями, холодным морем.
— Будем складывать половинки, — сказал Батурин. — Пятаков ты, однако, наломал довольно.
— Ломаете вы, а не я.
— Выворачивайся уж. Из-за угла стрелять — здоров; лоб в лоб сходишься — ноги в коленях подламываются. Пошел!
— Между нашими лбами девятнадцать лет жизни, Константин Петрович, — сказал Романов. — Но пойду.
— Вот и ладно, — сказал Батурин. — Ты хамишь потому, что решил уйти от меня?
— Мне с вами детей не крестить, — сказал Романов. — И в ладушки не играть. А уйти придется…
— Стало быть, ты уж и письмо написал управляющему, как я полагаю: защиты попросил от Батурина?
