Стоя по колено в грязи и воде, Романов долго ждал, пока ветром прибьет утенка к берегу. Ледяная стынь ломила кости в ногах, — ногами чувствовал дыхание вечной мерзлоты. Романов взял ружье за ложе и, наклонясь к воде, вытянул руку вперед: стволами ружья достал утенка, пригреб к берегу. Утенок лежал на спине: черные лапки торчали, согнувшись, перепонки и пальцы обвисли, сморщились; крылья полуотвалились от боков; в паху под крыльями был серый пушок. Романов вынул утенка из воды, с него скатывались и падали беззвучно в мох холодные капли. Утенок был теплый, лапки и клюв были холодные, как вода. Величиной он был с утку. Романову было радостно: он много раз стрелял и не попадал, теперь попал; ему было и печально: утенок плавал в озере, рос, через день-два улетел бы в фиорд, окреп, потом полетел бы на юг — через море, потом возвратился из-за моря на свое озеро, вывел и вскормил на озере утят и увел бы в фиорд, потом вместе с ними летел вновь через море, потом возвращался… Романов огляделся.
Ступив из последней полоски сухого мха на залысину, матрос подымался по склону холма к большому валуну на гребне седловины, где были оставлены трофеи и вещмешок; на щебенке оставались следы от мокрых сапог, а потом следов не было. На противоположном берегу подымался в гору Батурин. Романов держал утенка за холодные лапки. Голова утенка, безжизненно обвиснув, лежала на неровной подушечке мха. Вес утенка чувствовался. Рукам было холодно. Болотная стынь разламывала ноги. Романов еще раз посмотрел на Батурина, выходившего на твердое, посмотрел на утенка, и ему сделалось все равно. Он выдернул ногу из ила, жидкого у воды, и повернулся спиной к озеру. Побрел по болоту, проваливаясь, наметив на сухом камешек, похожий на пуночку, шел, придерживаясь направления на камешек.
Матрос вылил из сапог воду и, перемотав портянки, натянул сапоги прежде, нежели Романов подошел. Романов отжимал портянки, когда подошел Батурин. Было холодно.
— Поди-ко к тому озеру, Николай, — сказал Батурин. — Поди постреляй.
Романов ничего не сказал.
Батурин сел на камень, прислонив ружье к камню, закурил «Казбек», разглядывая зажигалку; голубая жилка над правым глазом пульсировала.
— Ты идешь на рожон, Александр Васильевич, — сказал Батурин. — Такого не стерпеть и господу богу.
— Лучше идти на рожон, чем погружаться в болото, — сказал Романов. — Я писал управляющему еще в прошлом году. А что касается терпения: вы любите, чтоб вас терпели. Пришел ваш черед. Стерпите.
— Чего ты добиваешься, однако?
Романов встал::
— Я не буду писать приказ на Гаевого и Афанасьева, как вы хотите. — Батурин смотрел. — Я не хочу участвовать в подлостях.
— Ты забываешь, однако, с кем разговариваешь.
— Потому так и говорю, что помню. Я написал приказ: назначить Гаевого начальником окра, а не исполняющим обязанности, Афанасьева — заместителем начальника окра.
Батурин тоже встал.
— Напишешь, как было велено.
— Это подло.
— Что подло?!
Батурин швырнул окурок в сторону.
Они стояли друг против друга. Между ними теперь не было камня. Камень теперь был в стороне. Вокруг была тундра. Над головой было небо тундры. Кроме матроса вдали, вокруг никого не было. Романов не думал о том, что тундра не будет вечно вокруг, что в этот же день ему придется возвращаться на Грумант, что жить ему с Батуриным рядом на Груманте, а не в тундре.
— Вынимайте свои половинки, — сказал он.
— Выворачивайся, — сказал Батурин.
— Вы простили Гаевого, когда он приехал на Грумант и набедокурил вместе с Афанасьевым, Остиным и Полисским?
— Не только простил, но и поднял…
— До исполняющего обязанности? А потом парень отрабатывал это «и. о.» и ваше прощение. Ваше! Вы на его горбу въехали в засбросовую часть. Не вошли, как входят люди, а въехали! Пятак?
— Дурак.
— Гаевой не дурак. Он знает, что ему никто не поможет.
— Ты дурак. И конторщик и дурак, стало быть.
— Вы заставили парня тужиться в три пупа не за совесть, а за страх перед вами, угодничать. Перед вами! Что это?
— Дурак. Пошел дальше.
— У Шестакова был обвал на окре — кто виноват?
— Шестаков виноват. Складывай.
— Сложу. Вы взяли Шестакова под крылышко — оставили на должности. Шестаков в благодарность вам девять месяцев служил на задних лапках перед вами. Вам служил! Пятак? А потом вы обливались потом — подсаживали Шестакова в секретари профбюро рудника. Зачем?.. Шестаков у меня в кармане: и в профбюро будет служить верой и правдой — не посмеет помешать мне царствовать? Пятак?
— Еще раз и конторщик и дурак.
— Пани-Будьласка отказался честно строить новую шахту без чертежей — что вы с ним сделали?..
Батурин подвинулся к Романову, наступил на голову утенка, убитого Романовым, напрягся. Романов отошел в сторону — стал за камень.
— За что вы выкручиваете руки Афанасьеву — выламываете у него все человеческое из души? Зачем вам опять подвешивать Гаевого? Чтоб он опять оглядывался, раболепствовал перед вами? Зачем вы и этому выламываете душу? Думаете, спрячете голову под крыло — вас не видно?.. Для кого вы шахту строите? Для горбатых?!
— Вон с моих глаз, копеечная душа!
