Постели немедленно перенесли с одной стороны крыши на другую. И когда лампы были погашены, Морган почувствовал, как его наполняет счастье – наконец он может лежать рядом со своим другом и неторопливо беседовать во мраке, исполненном мягкого тепла.
На протяжении последующих дней магараджа развлекал Моргана и его гостя изысканной кухней, представлениями и экскурсиями. Он даже отправил их верхом на слоне на вершину горы Деви. Но, несмотря на отличную обстановку и дорогой стол, Масуд не одобрял то, что видел в Девасе. Конечно, хозяину он ничего не говорил, но, когда он оставался наедине с Морганом, не скрывал своего высокомерного отношения к окружающим его беспорядкам и некомпетентности. Груды строительного камня и кирпича, по его мнению, были отличным симптомом того, что следовало бы изменить в индийских монархиях.
– Истинная независимость все это исправит, – говорил он, потягивая на веранде чай. – Это не настоящая Индия, а гротеск, карикатура на то, что появилось на свет в результате брачного союза твоей империи и нашей глупости.
– Но ведь не мы изобрели монархов, – спокойно сказал Морган. – Они у вас уже были.
– Но не в такой же форме! Посмотри на все эти отходы, на жалкий хлам. Ты знаешь, что в одном из пианино гнездо белки?
– Да, я видел, – сказал Морган, не сдерживая смеха.
– О! Ты только взгляни! Это уже слишком! В то время, когда мы пьем чай!
Масуд имел в виду вереницу слуг, которые протопали мимо, причем каждый из них держал в руках стульчак с ночным горшком. Когда слуги прошли, оставив за собой слабый, но неприятный запах, Масуд вздохнул и развел руками.
Морган снова засмеялся. И смешно и грустно. Если англичане покинут Индию, как это однажды и произойдет, какую жизнь устроят себе индийцы? Наверное, не менее нелепую, чем была при англичанах.
Тот же вопрос терзал обоих, когда через день или два они ехали в Уджайн, один из священных городов Индии, и Морган надеялся, что его друг получит удовольствие, рассматривая спускающиеся к реке ступени, на которых индусы лихорадочно отправляли свои религиозные ритуалы. Это было больше чем просто развлечение. В свой первый приезд, в Бенаресе, Морган почувствовал, что максимально приблизился к чему-то истинно индийскому. Когда по берегам горели мертвые, а на реке и по ее берегам на многие километры тянулось столпотворение лодок, храмов и святилищ, Морган увидел, как выглядела эта страна, когда сюда еще не пришел белый человек.
Но хотя река в Уджайне представляла собой бледную копию сцен, наблюдаемых Морганом на берегах Ганга, Масуд был в ужасе. Сотни садху совершали свои ритуалы, омывали себя, болтали или молились. Многие из них были почти голыми, многие покрыты пятнами и полосами яркой краски или вымазаны пеплом. Кое-кто сидел на гвоздях. Масуд уставился на группу, которая распивала чай; глаза его расширились от распиравшего изнутри чувства и, посмотрев на Моргана так, словно тот был во всем виноват, он закричал с негодованием:
– Дорогой мой! Я тебя
О чем он спрашивал, так и осталось неизвестным. Впрочем, на его вопрос не имелось ответа.
Работать в середине дня – слишком жарко. Морган исполнял свои обязанности рано поутру, и иногда, ближе к вечеру, читал Их Высочеству. С полудня до четырех часов он, как правило, не покидал своих комнат. Занимаемое Морганом помещение было достаточно просторным – спальня, гостиная, приемная и ванная, и все умело отделано в европейском стиле. Но любые просторы не могли бы вместить его; безделье и жара плохо сочетаются друг с другом, и мысли Моргана постоянно обращались к плотскому, несмотря на все его сопротивление.
Он вспомнил мертвую корову на обочине и решение, которое он принял. Однако с тех пор он только и делал, что ожесточенно боролся с собой. В первый раз он полностью понял Сирайта. Полуденный свет, белый и слепящий, исходя из зенита, вертикально падал на землю, пронзая ее. В помещении оставалось только покрываться потом и давать волю воображению – что еще делать в такую жару? И трудно не остановиться мыслями на каком-нибудь объекте. Вскоре двое стали занимать Моргана более других. Первый – слуга-магометанин, который обычно стоял на запятках «виктории» Моргана, когда он разъезжал по округе. Не слишком привлекательный паренек лет пятнадцати-шестнадцати, не блещущий чистотой и худосочный, который тем не менее отметил Моргана особым взглядом. Был волнующий момент, когда этот юноша особым образом подвязал передок своей набедренной повязки, явно имитируя эрекцию, и особенным, значащим взглядом посмотрел на Моргана, скаля плохие зубы.
Гораздо более многообещающим казался индус-кули, работавший с сикхами, проводившими электричество в зал Дурбара. В обязанности Моргана входило присматривать за их трудами, и во время одного из своих визитов на место работы он увидел юношу, что, смеясь, бежал через двор. Они обменялись взглядами, а потом кули особым, глубоким поклоном приветствовал Моргана. Ему было лет восемнадцать – худой, но хорошо сложенный, с приятным, нежным выражением лица.
