Стихи стали просты, легки и доступны всякому. Великий Телеман одобрил бы его – он добился того, что поэзия станет наконец всеобщим достоянием. Пройдет время, и станут петь новые стихи, как поют на Спасском мосту былины, как распевают его вирши из «Езды в остров Любви», распевают, говорят, не зная даже имени автора!
Многие в свете сразу уяснили себе значение открытия, и в их числе преосвященный Феофан – его мнение как поэта было особо, особо важно.
Наконец-то почувствовал себя Василий Кириллович ученым, наконец-то сделал нечто весьма и весьма для России полезное – ведь исправляя и обновляя язык, он как бы перечеркивает старое, следуя заветам Императора, и тем не способствует ли исправлению нравов? Такова его роль! Теперь не хватало ему только профессорского звания, дабы стать во главе всех, кто пойдет за ним! Неотступно стал нападать он на Корфа, как прежде на Кейзерлинга, прося, требуя создания при Академии Российского филологического собрания.
И вот наконец, убежденный в необходимости совершаемого, командир Академии наук, почитатель таланта и научного дара Василия Кирилловича Тредиаковского, сам поэт в душе, 14 марта 1735 года торжественно учредил собрание из переводчиков, обязующихся неотложно два раза в неделю, а именно в среду и субботу, собираться для обсуждения насущных проблем российской словесности и истории.
Первую речь по открытии поручено было держать государеву стихотворцу.
Почти год прошел с того раннего-раннего утра, когда впервые услышал он обновленный природой, доселе неведомый ритм словесного рокотания.
«Не помышляете ль вы, что наш Язык не в состоянии быть украшаем? Нет, нет, Господа; извольте отложить толь неосновательное мнение. Посмотрите, от Петра Великаго лет, обратившись на многии прошедшии годы; то размысливши, увидите ясно, что совершеннейший стал в Петровы лета язык, нежели в бывшия прежде. А от Петровых лет толь от часу приятнейшим во многих писателях становится оный, что нимало не сомневаюсь, чтоб, достославныя Анны в лета, к совершенной не пришел своей высоте и красоте…
Ясно есть, что и трудность в нашей должности не толь есть трудна, чтоб побеждена быть не возмогла. Одно тщание, одна ревность, одна неусыпность от нас требуется. Можно ж дать и способ, чрез который тщание, ревность и неусыпность неминуемо иметь мы будем. Верьте мне, когда о труде памятовать не станем; когда хвалы, славы и общия пользы желать станем; когда не для того будем жить, чтоб не трудиться, но ради сего станем трудиться, дабы и по смерти не умереть: тогда нечувствительно привыкнем и пристрастимся к тщанию, ревности и неусыпности».
