Оду он показал Куракину. Князь пришел в восхищение, и немедленно решено было печатать и поднести. Но не императрице, а герцогу курляндскому. Шумахер приказал переводить оду профессору Юнкеру на немецкий язык, и с приложением «Рассуждения о оде вообще» получилась маленькая книжица-тетрадка, кою и поднес Василий Кириллович на торжестве по случаю победы самому Бирону.
Он читал вслух, а двор, привыкший уже к его выступлениям, слушал. В большой зале голос гремел – Василий Кириллович читал распалясь. Придворные затихли.
Анна Иоанновна любила громкое пение – ода ей понравилась, и она поманила поэта пальцем. Это был триумф! Бирон и Анна расспрашивали его, интересовались, какими он вскоре порадует их книгами! Зная склонность императрицы к необыкновенному, Василий Кириллович стал пересказывать им истории Абулгази-Баядур-хана о татарах, что начал недавно переводить по приказу Академии. И, верно, сыскал бы еще большее расположение, кабы не проклятый итальянский шут Петрилла.
Хитрый и злой скоморох, увидев, с каким вниманием его госпожа слушает рассказчика, решил проучить одописца, почуяв в нем опасность соперника. Уловив мимолетный перерыв в рассказе, он подлетел стрелой и, цепко схватив Тредиаковского своей сильной рукой, одним рывком вытащил на середину залы.
– О! Достопочтеннейший Абулгази-Баядур-хан! Не откажи в любезности Росской императрице, спляши нам свой татарский танец!
Кривляясь и выкрикивая подобную галиматью, он выделывал коленца, норовя ударить сзади своего соперника куда посмешнее – Василий Кириллович, естественно, пытался уворачиваться.
Хохот поднялся неимоверный, кажется, сия интермедия потешила двор много больше оды! Красный как рак, злой, оскорбленный, Василий Кириллович никак не мог расцепиться со злодеем, а тот все увлекал и увлекал за собой. В игру включились и остальные карлы и шутихи и, облепив их, воя и крича, толчками стали подгонять к двери.
Вылетая из залы, последнее, что видел Тредиаковский, – хлопающую вдогон и хохочущую двухметровую Анну, над всеми возвышающуюся, радующуюся откровенно доставленному удовольствию, и весело ухмыляющегося герцога курляндского.
Вмиг отцепился на галерее от него проклятый комедиант и умчался назад принимать поздравления, а Василий Кириллович остался в печальном одиночестве.
Если бы не барон Иоанн-Альбрехт фон Корф – действительный камергер двора, которого, ранее обожаемого, стали теперь при дворе встречать с некоторой прохладцей и даже грозились отдалить от дворцовых покоев в Академию на место отъехавшего Кейзерлинга (сказали, что герцог ревновал Корфа к императрице), – если бы не этот скучающий в полуопале вельможа, приобнявший и уведший по галерее, Василий Кириллович, верно, умер с отчаяния на месте.
– Дорогой мой, бросьте печалиться. Не вы первый, не вы последний. Так бывали ошельмованы и познатнее вас люди, – шепнул он поэту. – Не бойтесь, случившееся ни в коей мере не подорвет ваш престиж в глазах императрицы и двора. Если бы я мог, я желал бы, эдак сплясав, вернуть к себе расположение, – добавил он, горько ухмыльнувшись. – Но как я не могу, то поговорим лучше о поэзии – я нахожу ваши стихи поистине великолепными.
Корф спас его, умело залечил рану: отвез к себе домой, и в его колоссальной библиотеке, состоявшей из нескольких комнат и насчитывающей около сорока тысяч томов, – в одном из уютных закутков, для подобных душевных разговоров словно и предназначенных, они и просидели допоздна. Как любой уважающий себя молодой человек, фон Корф когда-то и сам баловался стихами. Им было о чем поговорить.
«Ея Императорское Величество показывала себя чрез весь тот день зело милостиво и объявила между прочими Каммергера князя Куракина тайным Советником…»
