«Ея Императорское Величество всемилостивейшая наша Самодержица находится здесь с высокою своею императорскою фамилиею во всяком вожделенном благополучии, при чем Ея Императорское Величество при продолжающей сей приятной погоде иногда гулянием, а иногда охотою забавляться изволит. Здешние Министры приезжают и отъезжают ежедневно, и куртаги обыкновенным образом в великом числе бывают».
«Ея Императорское Величество наша пресветлейшая Самодержица изволила 23 дня сего месяца следующая произведения при своих армеях учинить, а именно Генерал-Майора и своего Адъютанта господина Волынского, в Генерал-Лейтенанты…»
«Французы в прочитании стихов весьма искусны; но сказывают, что не уступят им в том персиане, арапы и турки. О дабы между нами сие в обычай вошло! Тогда-то бы прямую мы узнали стихов сладость».
Раннее-раннее утро. Морозец задорно покусывал щеки, и в едва тронутом солнцем тумане было сперва знобко – Василий Кириллович кутался в стоячий воротник шубы. Но уже не зима, не зима была на дворе – чуть приподнялось солнце и разлилось тепло. Туман и не думал проходить, густо стелился над Невой – сквозь него били в глаза яркие оранжевые лучи. Ветра не было, он-то бы разогнал белизну, но и тишины полной не было. Что-то шумело, а скорее скреблось и даже звенело – не подобрать меткого слова к странному, настойчивому шумку, ползущему от накрытой клубящимся паром реки.
Спустившись ниже, встав у самой кромки чуть-чуть оплавленного солнцем бурого льда, он увидал: по оттаявшей дорожке течение издалека сносило стеклянную мелочь, и прозрачные бляшки наползали на застывшие края потока, карабкались на сушу, выталкиваемые поспешающими сзади, – это походило на упрямую, целенаправленную, но слепую мурашиную тропу; и, как мурашиные пирамидки, лепились у темной воды на льду горками слюдяные льдинки и застывали или осыпались, а из-под тумана, ярким лучом подгоняемое, выносило новое кружево, и оно звенело, и шуршало, и скреблось в кромку изъязвленного берега, неутомимое, как шестерни строгих палисандровых английских напольных часов. Время вмиг стаяло и исчезло. Только ломкий звук утекающих льдинок – кусочков порушенной сиянием утра тонкой лунной речной простыни – заполнил все естество. Тут, затаившись, вслушиваясь, он уловил мерный ритм, величавый, неспешный. Ледышки ударяли в край, звякая, подстегивая общую, совместную мелодию. Вот она, гармония – мечта древних греков, подумалось в сладкой грезе.
А затем ум прицепился к слову «ударение». Ударялись звонко льдинки. Ударялись ударные звуки в слове. И сразу вдруг что-то нащупал важное, вспомнил, как говорил с Корфом об ударениях в немецких виршах.
Затем считал, читал, пел, чертил. Чертил, читал, пел, считал.
Лишь в сентябре, когда барон фон Корф был официально утвержден командиром Академии, Василий Кириллович поднес ему стихи. Казалось, были они похожи на тринадцатисложник Кантемира. Казалось…
Звучали они совсем по-иному.
Только примером и убедил Адодурова и Ивана Ильинского, давно уж оправившегося от болезни и по-прежнему первого слушателя, главного критика.
