Переводя комические италианские пиесы, он верил в целительную силу веселья, здорового смеха – главная цель такого театра радовать, вырывать на мгновения из времени, красить жизнь, делать ее приятнее, но и вывод для ума затаен в мнимом развлечении, глубоко запрятан – побеждает всегда добро, а зло, гадкое, жадное, бесчеловечное зло наказано. И то, что есть нравственный вывод, важно, ибо пустой смех не весел, а уродлив, пробуждает нездоровые качества людские. В жизни случается всякое, но задача искусства прославлять идеал, напоминать о нем, устремлять к нему. Потому-то и стоит жанр комедии, обличающей и бичующей нравы, ниже всех прочих, ибо куда важнее целить души, а не наказывать. Так всегда ему казалось. На деле же двор – средоточие манер, воспитанности, куртуазности и культуры – полонили шуты, карлы и заезжие фигляры, кривляньем и высмеиванием, грубой и плоской шуткой площадной ублажающие, но не пробуждающие чистые чувства. Всю правду никогда нельзя узнать и узреть – это понятно, но частицы ее должны достигать до души, должны вливаться в уши человеческие. Получается, что, слепив снежную статую и обледенив ее на морозе, пытаются выдать ее за редчайший мрамор, но ничего, кроме холода, обмана, творение не несет и быстро истаивает и забывается в конце концов. Именно холод, а не яркий, минутный огонь фейерверка, который нужен, необходим, ибо разжигает огонь душевный, как песнь, как ода, бодрит, напоминая о воинской славе Отечества, порождает гордость, уверенность, как труба поутру над лагерем пробуждает, призывает к делу.
Нет, его оды важны и нужны, как и музыка, как и концерты… но теперь другие музыканты в чести, неужто устарел громкий голос звучной его лиры?
Нет, нет, это обстоятельства, а не закон, это уловки Фортуны… но его воспитательная миссия… и она…
Сначала была «Езда», затем они с Васятой правили плохо переведенного Волчковым Грацианового «Карманного оракула», теперь издана «Истинная политика». Все три книги – сладкое чтение душеполезное, долженствующее открыть глаза, воспитать добродетельного придворного человека, а через них и монархию. Но даже с мертвой точки не сдвинулось дело.
Васята Адодуров стал все больше отдаляться от него. Он ищет успокоение в числах, в математике, кумиром ему сделался Эйлер. Он посещает Собрание российское, но со смертью Ивана Собрание почти заглохло, а теперь и Тредиаковский отъехал – беда, настоящая беда.
Сперва Васята верил в своего патрона Волынского, работал на него усердно, так что математика страдала, – надежды возлагал, теперь, кажется, кроме науки ничто не волнует его по-настоящему. В Адодурове проявилась какая-то даже надменность, холодность, чего никогда ранее не бывало. Васята стал язвителен, порой излишне строг. Но ведь и сам он стал мудрее, переменился, перестал глядеть в рот Куракину, доверять каждому слову. Вельможи, их благодетели, – олицетворения двух начал: воля, напор, солдатская прямота – и просвещенный разум, изящная, но нежная культура, – как многие двоицы, из которых состоит мир, могли бы послужить одному делу – нравственному совершенствованию, постижению непостижимого идеала; так нет, их роднит и стравливает одна общая черта – честолюбие, и они воюют на потеху императрице, будоражат придворных, кои, разбившись на партии и на партии в партиях, соревнуются в неискреннем доброжелательстве, фальшивой любезности, лести, и вся эта ложь окружает императрицу и принимается ею на веру. Принимается ли? Жестокая придворная игра и его затянула и в неестественной улыбке растягивает рот аж за версту от дворца, заставляет сгибаться в поклонах, понуждает изливать поток комплиментов – пустое слововерчение.
