Вера видела, что несколько женщин из числа гостей бросают на нее ревнивые раздраженные взгляды. То, что ее муж пользовался спросом на рынке холостяков, было ясно с самого начала; что ж удивляться, что их свадьба порадовала не всех.
И вот настал момент переселиться в квартиру Магнуса на Кертнерштрассе, где Вера уже бывала неоднократно, но переезжать до свадьбы отказывалась, вопреки его уговорам. Она сразу захотела собственную отдельную спальню, и Магнус, не чуждый старинных традиций, ее идею поддержал. Под спальню жены он выделил бывшую курительную комнату – да-да, имелась у него и такая, ставшая ненужной после наложенного врачом запрета на сигары, – и в ней за несколько недель сделали ремонт: обновили обои на стенах, покрыли свежим лаком старинный паркет, отчистили и заново покрасили гипсовую лепнину. Вера собиралась купить светильники помоднее, но Магнус мягко возразил: хрустальные люстры во всех комнатах должны остаться на своих местах, они задают стиль и формируют облик его дома.
О том, что дом его, он мог бы и не напоминать – Вера внимательно прочитала брачный контракт и никаких иллюзий на этот счет не питала. Замуж она выходила без корысти; по условиям контракта ей полагалось полное обеспечение со стороны мужа, но только на время брака и без раздела собственности в случае развода. Магнус уверял, что женится осознанно, раз и на всю жизнь, поэтому беспокоиться ей не о чем. Она и не беспокоилась: работа в ООН гарантировала финансовую независимость, пусть и в более скромном, по сравнению с размахами Магнуса, объеме.
Загорелая, бежево-золотистая и гладкая от солнца и массажа, Вера явилась после свадебного путешествия на Сардинию в офис, где коллеги встретили ее маленьким праздником: стоило ей распахнуть дверь, как на голову просыпались конфетти, а нестройный хор начал выкрикивать поздравления. Вера смутилась – такого приема она не ожидала. На столе в кабинете ее ждал букет из ирисов и белых тюльпанов, начальник – пожилой, с вечно поджатыми губами и львиной гривой седых волос швед Гуннар Йонссон, – церемонно поцеловал ей руку с обручальным кольцом.
Побежали одни за другими рабочие будни и семейные выходные: кофе с утра, сваренный Магнусом и поданный в постель, короткая поездка с ним вместе до работы. Шофер встречал их у подъезда дома; Магнус высаживался возле стеклянного здания «Эрсте», а Вера ехала дальше, через Дунай по мосту Рейхсбрюкке до Венского международного центра – большого квартала на Донауштадт, занимаемого штаб-квартирой ООН.
Каждый раз, когда впереди показывалась череда флагштоков с разноцветными полотнищами, трепещущими на ветру, на фоне голубого, серого или черного неба, Вера безмолвно изумлялась тому, как оказалась здесь, стала частью этой жизни. Она нащупывала в кармане карту-пропуск, заглядывала в зеркало, проверяя, в порядке ли прическа. Совала ноги в туфли на среднем – консервативном – каблуке, которые сбрасывала, усаживаясь в машину. Шофер желал ей приятного дня; Вера вылезала, одергивала юбку, шла быстрым шагом по мраморной плитке к дверям. Уже миновав охрану, возле лифтов, чувствовала, что все-таки она на своем месте: с ней здоровались, улыбались, кто-то на ходу задавал вопрос или сообщал новость.
Наступила осень: первая в ее замужней жизни. В один из дней, проезжая по Рейхсбрюкке, Вера заметила, что летняя синева Дуная сменилась сизым стальным оттенком; пешеходы на тротуарах переоделись в пальто и куртки. Едва сбросив на входе в кабинет плащ, она получила вызов от Гуннара Йонссона, требовавшего ее к себе по важному делу. В легком недоумении – с чего такая срочность? – она явилась к начальству.
Гуннар стоял к Вере спиной, глядя в окно от пола до потолка, за которым, правда, не было ни панорамы города, ни широкой ленты Дуная, а только соседние здания, построенные совсем близко друг к другу. Вера невольно заметила, что спина у Гуннара уже не такая прямая, как была, когда они встретились впервые, а седая грива почему-то встрепана и стоит дыбом. Со стола пропали рамки с фотографиями жены Сельмы, дочек и внуков, и столешница казалась голой, несмотря на несколько телефонных аппаратов, папки с документами и письменный прибор.
Услышав, что Вера вошла, он не сразу повернулся к ней: еще несколько мгновений так и смотрел в окно, потом вздохнул и нацепил на нос очки, которые до этого держал в руке.
– Садитесь! – Гуннар величественным жестом указал ей на кожаное кресло. Сам опустился в другое, напротив, снял очки, недоуменно на них глянул и надел обратно. Веру посетила пугающая мысль: начальник вызвал ее, чтобы уволить. А причина? Она совершенно уверена, что с работой справлялась, да, собственно, ее всегда только хвалили, Гуннар в первую очередь. Тогда что? И тут же в ней дрогнула, зашевелилась надежда. Перевод? Другое назначение? Командировка?
– Думаю, вы уже догадались, что я вам скажу, – начал Гуннар, откашлявшись. – В моем возрасте… консультативная должность будет лучшим выходом…
Вера смотрела на него во все глаза, пытаясь понять, что начальник имеет в виду.
