Разговоры с кредиторами быстро перешли в совсем неюридическую плоскость. Леониду Ефимовичу угрожали, потом «поставили на счетчик»; проценты по займу росли как снежный ком. До семьи новость о его позоре дошла, когда его силой затолкали в машину, увезли в ближайший лесок и избили, угрожая пистолетом. Деньги надо было вернуть в течение недели, иначе… ну ясно, что иначе. В синяках, с разбитой губой и двумя сломанными ребрами, он кое-как добрался до дома, где и признался жене, что квартиру придется продать – больше у них за душой ничего не было.
Если честно, Татьяна Викторовна предпочла бы, чтобы квартира осталась, а муж сгинул с глаз долой, но напрямую ведь такого не скажешь. Она бросилась к матери просить в долг, но и у той не было ни копейки – все сбережения сгорели. Оставалось радоваться, что шахтное оборудование пользуется спросом и заводу Елены Алексеевны ничто не грозит, но зарплата, в отличие от цен, расти не собиралась, и ей тоже приходилось выживать.
Квартиру продали, долг с процентами отдали, а на оставшиеся деньги – да, кое-что осталось, совсем немного, – собирались купить домик в городской черте, переждать тяжелые времена. Переселяться к теще Леонид Ефимович отказывался, да она не очень и звала – так, предложила из вежливости, «ради ребенка». Жить на даче тоже не вариант – там летний водопровод и нет отопления, зимой все засыпает снегом, СНТ стоит безлюдным до весны.
Домик уже искали, из квартиры надо было выехать в ближайшие дни, и тут Леонид Ефимович совершил последнюю катастрофическую ошибку. Взяв деньги, хранившиеся в ящике письменного стола, он надел оставшийся со свадьбы костюм-тройку, голубую рубашку в тонкую белую полоску и галстук, подаренный тещей на день рождения, надушился одеколоном, который подсунул кто-то из студентов в благодарность за зачет, и так, «при параде», отправился в единственное в городе казино. Купил фишек на двести долларов, поставил в рулетку, которую видел впервые в жизни, на красное, и выиграл! Поставил еще раз, и выиграл снова.
Леонид Ефимович заказал себе коктейль, как Джеймс Бонд – мартини с водкой. Прожевал оливку, заботливо наколотую барменом на зубочистку, попросил еще бокал, потом полистал меню и заказал стейк с жареной картошкой. Сытый и слегка опьяневший, чувствуя себя настоящим везунчиком, начал ставить на цифры и комбинации, выиграл еще несколько раз, потом проиграл, но не расстроился, потому что все-таки оставался в плюсе.
Окна в казино закрывали плотные портьеры, чтобы не было видно, день на улице или ночь, и посетители играли, не прерываясь. Девушка-крупье улыбалась Леониду Ефимовичу, двигала лопаткой туда-сюда фишки по столу, и ему казалось, что в основном они стекаются к нему.
Когда в девять часов утра он с пустыми карманами и раскалывающейся головой вышел на улицу, там падал густой мокрый снег и под ногами хрустело полузамерзшее ледяное крошево. Он ступил в эту мерзость, зачерпнул ее ботинком – летним, не по сезону, – хотел подозвать такси, но тут вспомнил, что денег у него не осталось – совсем. Поковылял на троллейбусную остановку, нащупывая в кармане проездной, но не нашел и поехал зайцем. Радовался, что не нагрянули контролеры, топтался возле «печки», из которой дуло горячим.
Дома свалился спать, пользуясь тем, что жена с дочкой в школе, а когда проснулся, подумал сначала, что ему приснился кошмар и сейчас все станет как прежде: он побреется, позавтракает, поедет на работу в университет, а Таня с маленькой Никой будут махать ему из окна на прощание.
Когда он уходил из дома, намертво рассорившись с женой и не попрощавшись с дочерью, никто ему, конечно же, не махал; Татьяна Викторовна, клацая зубами о край стакана, запивала кипяченой водой настойку пустырника, а Ника сжалась от ужаса на своей кровати, с которой, готовясь к переезду, уже собрали постельное белье.
Потом, когда Леонид Ефимович ночевал по друзьям, а, бывало, и на вокзале, у него всплывали в голове обрывки их последнего разговора: как жена кричала, что он пустил их по миру, сделал нищими, лишил ребенка будущего, а он только покорно кивал, не в силах возразить. Да, все было правдой, до последнего слова. И мама оказалась права, когда не доверяла ему. И его родителям в Ставрополе было бы стыдно за такого сына, доживи они до этого дня.
Из самоуничижения, приправленного пафосом, Таня вырвала его, велев выметаться ко всем чертям. Он и пошел: сначала из дома, из семьи, потом, заодно, с работы, где все равно перестали платить. Где-то еще выдавали зарплаты – например, у тещи на заводе, – но большинство получало вместо денег шины, колготки или дюбели – что производили, то и имели.
Татьяна Викторовна с Никой оказались у Елены Алексеевны на проспекте Ленина, больше им все равно некуда было податься. Приходя домой с работы, Таня жаловалась матери:
– Ты представляешь, в магазине ничего нет! Нет, в буквальном смысле НИ-ЧЕ-ГО!
