Армагеддон. 1453 полностью

Ахмед вздохнул. Солнце было жарким, и он предпочел бы поспать еще немного, приглушить пульсирующую в голове боль, а может, найти немного бозы, чтобы приглушить ее. Великан видел, как пара его товарищей припрятала бутыль от одинокого орлиного глаза Фарука, – он не стал бы возражать, но потребовал бы себе львиную долю содержимого.

То же случилось и с сотней золотых монет, которые Ахмед получил в награду за поднятое над стенами знамя Пророка. Половина, похоже, исчезла в бездонном сундуке офицера, а остальное ушло на выпивку и хорошую еду для отряда. Ахмед ничего не мог с этим поделать. Когда он пожаловался, то получил ответ. «Ты бы не влез на стены без нас, великан, – сказал Фарук, когда Ахмед пришел в себя после трехдневной горячки, вызванной греческим камнем. – И потому мы будем пить за мучеников, которые сейчас в раю, что умерли за тебя, и вознаградим тех, кто пережил твою несравненную глупость».

Ахмед не хотел пить. И не пил в течение всего долгого марша от дома к стенам Константинополя. Это было запрещено Кораном, и многие, как и он, соблюдали закон. Но было не меньше и тех, кто не соблюдал его. Его маленький спутник Рашид со своей кривой правой ногой и бесконечными мечтами о женщинах являлся одним из них. И он поил Ахмеда бозой, когда тот беспомощно лежал во тьме своей раны. Она смягчала боль и продолжала смягчать ее в последующие недели. Она уменьшала страх, когда их раз за разом призывали к атаке. Иногда боза приносила ему сны – о доме, о прекрасной жене, о сыновьях. И о мертвой дочери, его дикой розе, маленькой Абаль, снова живой и бегущей по полям золотистой пшеницы.

Удивительно, как быстро разошлась сотня золотых монет – на бозу, на баранов, купленных для трапезы в честь погибших, на плату женщинам из палаточного лагеря на берегу Мраморного моря, к которым ходил Фарук и некоторые солдаты из отряда. Ахмед не ходил туда ни разу, зато Рашид – всегда. Но когда сотня монет закончилась, отряд перешел на грубую выпивку, которая вызывала не только забвение, но и боль. Ахмед старался меньше пить и больше молиться. Но ему нужно было чем-то унять пушку, которая день и ночь громыхала над ним. И еще страх.

– Подъем, адские псы! – взревел Фарук, подходя к ним с Рашидом. – Султан хочет спустить вас с привязи. – Он остановился, ткнул Ахмеда в голую ногу: – Вставай, гази! Аллах, наиславнейший, призывает тебя к Нему.

– Господин, это еще одна атака? – спросил Рашид, упершись в плечо Ахмеда, чтобы подняться на ноги.

Фарук улыбнулся. Ахмед терпеть не мог эту улыбку. Дело было не в уродливом лице – почти беззубый рот, растягивающийся под сморщенной глазницей к отсутствующему уху. Фарук улыбался так всякий раз, когда приказывал им идти на стены – дважды со времени первой атаки, когда был водружен стяг. Каждый раз многие товарищи не возвращались. Однако уже на следующий день отряд вновь был полон, ибо необученные башибузуки искали офицера вроде Фарука, с опытом, написанным на лице, и непревзойденной репутацией человека, знающего, что стоит грабить, едва город падет.

И сейчас он улыбнулся и заговорил громко, обращаясь ко всем:

– Общая атака? Не сейчас. Может, потом. Может, это будет последняя атака, которая сметет греков со стен и откроет нам крышки их сундуков и лона их жен, – его немногие оставшиеся зубы блеснули. – Ибо наш славный султан, восхваляемый небесами, нашел новый способ добиться этого. Он заручился услугами великого джинна, могучего волшебника, который в одну ночь создал чудесную башню, достающую до неба и глядящую оттуда на жалкие стены греков.

Люди заахали, многие полезли под одежду к талисманам и оберегам. Улыбка Фарука стала еще шире.

– И потому идите, дьявольское отродье, и смотрите, какое волшебство было призвано, чтобы уничтожить наших врагов.

Ахмед лежал голым по пояс, потому что какого-то дурака вытошнило ему на рубашку. Сейчас он нацепил свою сумку и жилет, купленный у цыганки за одну из немногих монет, которые ему удалось приберечь для себя. Девушка соединила четыре буквы его имени «АХМД» с одним из девяноста девяти имен Аллаха, аль-Гариб. Ахмед не умел читать, но знал, что это означает «ближайший», и когда он повторял имена, то чувствовал близость к Нему; одежда и сплетенные имена защищали его.

Ему требовалось избавиться от выпитой бозы. Но Фарук уже выстраивал отряд, и Ахмед не мог отойти. По команде своего болукбаши они вышли с подветренной стороны холма и поднялись по склону к его вершине. Ахмед ожидал встретить тот же вид, что и всегда, – стены, уходящие к морю, хлопающие знамена, осыпающиеся каменные бастионы, валы, которыми греки каждую ночь закрывали бреши, пробитые огромной пушкой. Но на этот раз он не замечал ничего, кроме творения волшебства.