За последние недели Константин, возможно, спал меньше, чем любой житель города… потому что это был его город. Именно он вел дебаты, которые бушевали всю ночь, с той минуты как капитан бригантины в полночь предстал перед Советом и поведал свою печальную историю. Именно император со спокойным достоинством поддерживал в людях мысль, что они могут принять разные решения, но сдача Константинополя туркам в их число не входит, просто не может войти. Как его спасти, какие военные, религиозные и снабженческие возможности у них есть, – вот что он готов выслушать. И каким-то образом ему удавалось сдерживаться там, где остальные раз за разом теряли спокойствие и обвиняли собратьев в нехватке истинной веры, истинной храбрости, истинной верности; католики осуждали православных, венецианцы оскорбляли генуэзцев, и почти все презирали греков. В глубине сердца Григорий всегда считал Константина компетентным и не более того. Но он видел, как этот человек растет со своей миссией. Не надуваясь высокомерием. Держась наследия своих предков. Он был поставлен здесь во время кризиса, чтобы сделать все возможное. И он это делал.
Однако Григорию, даже в большей степени, чем императору, не давал уснуть другой бодрствующий человек – ибо как он мог закрыть глаза перед лицом брата? Феон сидел напротив, почти не смотрел на него, ни разу не заговорил. Оба Ласкаря говорили мало. Они не были вождями обороны, но претворяли в жизнь принятые вождями решения. Однако по мере того как ночь двигалась к рассвету, Григорий поймал себя на том, что все чаще и чаще поглядывает на своего близнеца, желая, чтобы тот осмелился посмотреть на него, встретиться с ним взглядом, увидеть вопросы в его глазах и, возможно, даже прочитать в них правду. Усталость и осознание того, что осада близится к кульминации, что все их судьбы будут решены в ближайшие несколько дней, делали Григория безрассудным. Ему хотелось перегнуться через стол, щелкнуть пальцами перед лицом брата, заставить его поднять взгляд и сказать: «Твой сын – мой. Твоя жена все еще любит меня. И я собираюсь вернуть их себе». Всю ночь за столом говорили о близком кризисе, о том, что на горизонте нет спасительного флота, о неудаче Папы и королей собрать помощь, об обороне, растянутой до предела, и врагах, которые не желают остановиться, и с каждым новым словом Григорию становилось все важнее другое: потребовать себе свое. Победить не турок, но собственного брата.
Возможно, он бы так и сделал, в тишине, наступившей за последним, тихим обещанием Константина продолжать, когда все прочие остановятся, если б эту тишину не нарушила открывшаяся дверь. Вошел сановник, с некоторым удивлением посмотрел на спящих людей, подошел к императору, поклонился, что-то прошептал на ухо и вручил свиток. Константин сломал печать, протер глаза, прочитал.
– Ты был прав, Феон Ласкарь, – сказал он. – Даже если лазутчики султана не донесли ему, что христианский мир бросил нас, это сделали наши собственные люди. Но я поражен. С момента, когда причалила бригантина, не прошло и десяти часов. Неужели слухи и вправду распространяются с такой скоростью?
– Это возможно,
Феон покачал головой.
– Хотя морякам приказали молчать, они всё же люди. Они могли рассказать своим семьям, те пересказали новости соседям, соседи – лавочникам, лавочники рассказали генуэзским торговцам из Галаты, которые их снабжают… и которые с той же готовностью снабжают турок. Даже с большей, поскольку у турок больше золота. – Он вздохнул. – Могу ли я спросить, государь, откуда вам стало известно, что Мехмед уже знает об этом?
Константин поднял свиток.
– Он говорит здесь об этом. Как брат-государь, он опечален моим разочарованием. Но, чтобы порадовать меня, посылает эмиссара-грека, не менее чем своего вассала, некоего Измаила из Синопа, сына принца этой провинции. Этот Исмаил несет новое мирное предложение, которое должно, как кажется султану, согреть мое сердце.
Слабая улыбка тут же перешла в зевок.
– Ну, – продолжил он, – должны ли мы пробудить спящих и послушать, какие же условия нашей капитуляции предлагает сейчас Мехмед?
Григорий подался вперед.
– Господин, – произнес он. – Пусть они спят. А еще лучше разбудить их и отправить в более удобные кровати. Равно как и нам пойти к нашим. Мы знаем, чего хочет Мехмед, как бы щедро он ни разукрашивал свои предложения. Он хочет наш город. И потому давайте отдохнем и освежимся, прежде чем отвечать его эмиссару, а не встретим его немытыми и небритыми, с той яростью, что сопутствует усталости. – Он улыбнулся. – И чем больше это займет времени, тем лучше. Возможно, пока Мехмед будет ждать нашего ответа, его пушки не будут так стараться пробить наши стены. Мы сможем заделать бреши, собрать оружие и дать солдатам отдохнуть.
Феон кивнул.
