Хамза не сразу обернулся на вопрос Мехмеда. Стоя у входа в большой
– Там уже играют молнии, благороднейший. Но пока она не движется сюда. – Он опустил полотнище, когда донесся новый удар грома. – Однако я предпочел бы, чтобы она пришла. Сам воздух требует ее. Кажется, будто весь мир готов взорваться.
– Ты хочешь еще дождя? – покачал головой Мехмед. – Разве ты не слышал, что десять моих янычар погибли, когда на них обрушилась мокрая траншея? – Он вздрогнул. – Плохой знак, когда люди тонут на суше.
Хамза повернулся к столу, посмотрел на сидящих за ним двоих мужчин. Заганос-паша, самый верный военачальник султана, самый пылкий сторонник войны, почти незаметно покачал головой. «Не позволяй ему читать знаки. Не дай ему уйти во мрак еще глубже».
Хамза перевел взгляд на другого мужчину. На Мехмеда. Тот изменился за семь недель осады. Его напряженное лицо истончили борьба и сомнения. Но сильнее всего перемены виднелись в его действиях, его поступках. Если б два советника, которые сейчас вышли из шатра, призвали его к снятию осады, возвращению в Эдирне и роспуску армии несколько недель назад, Мехмед выгнал бы их из шатра криком и даже, возможно, ударами
Хамза не хуже Заганоса знал, что нельзя позволять султану надолго задумываться над такими знамениями, как утонувшие янычары. Его – как и любого человека – настроение могло измениться с одной мыслью, с фокусом на успехах вместо неудач. И в этом Мехмед тоже удивлял своего главного сокольничего, ставшего адмиралом. Хамза считал его наивным в путях войны, владеющим только книжным знанием, лишенным практики опыта, мечтающим о великих героях прошлого, Александре и Цезаре, не понимая, как стать похожим на них. Однако за семь недель Мехмед показал себя их достойным соперником. Именно он разделил свои силы, чтобы атаковать город со всех сторон; он командовал кораблями, которые прошли по земле в Рог и обошли греков с фланга; он изучал действие пушек и рассчитал углы и траектории, необходимые для обстрела охраняющих бон кораблей поверх стен нейтральной Галаты. Он принимал советы от мастеров – еще один признак хорошего командования и взросления, – но побуждение, толчок, команда исходили от него.
Мехмед стал солдатом. Вырос в мужчину. Однако же, как и многие, кто сбрасывал жар молодости ради холодного рассудка, он был весьма склонен к сомнениям. Минуло семь недель – а все его побуждения и изобретения не привели к успеху. Бон по-прежнему не дает самым большим кораблям войти в Рог. Стены, которые разрушают его пушки, заделывают деревянными палисадами, и греки защищают их с той же энергией, что и камень. Его галереи обнаружили и взорвали, его башню пожрал огонь. Воины Аллаха волнами бросались на штурм, но знамя Пророка взвилось над бастионом только раз… и всего на мгновение.
Хамза смотрел на султана, размышляя, как начать, как побороть сомнения, оставленные двумя старыми пашами, как мешок мусора на столе. Он колебался, подыскивая слова… и тут в лагере почти одновременно начали свой призыв два муэдзина. У обоих были прекрасные голоса – один с огнем молодости, с драматичной страстью в восходящих нотах; второй, старший, с голосом как шелк, чей призыв звучал почти обольщением. У каждого были свои сторонники. И когда трое мужчин сняли тапочки, встали на колени, коснулись лбами пола и начали шептать молитву: «Господь велик. Господь велик. Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – Пророк Его», – Хамзе показалось, что смесь этих призывов – именно то, что требуется Мехмеду. Огонь, сдержанный размышлениями. Сталь, обернутая шелком.
Когда молитва закончилась, Хамза был готов. Он рассмеялся.
– Старые козлы! – воскликнул адмирал. – И как только им удается ради своих целей превращать хорошие новости в плохие!
– Хорошие новости, Хамза?
– Бригантина, повелитель горизонта. Она вернулась в Константинополь с горестными вестями – никакой христианский флот не придет, папы и короли покинули их, голодающие греки остались одни – а кастрированный баран Кандарли Халиль и его овца Исхак-паша блеют: мол, флот не нашли, но это еще не значит, что он сюда не идет. Они предпочитают то, чего нет, тому, что есть.
Заганос нетерпеливо подался вперед:
– Истинно блеют! И так всегда с этой парочкой. Блеют «неа» на всё, что вы предлагаете, господин. «Не-еа-аа-аа-аа…»
Албанец растянул губы и высунул язык, очень удачно изобразив животное.
Оба мужчины рассмеялись.
– Это правда. Все, чего я достиг, они приписывают Божьей воле. Все неудачи – моим ошибкам, – сказал Мехмед.
