– У нас только одна служанка. Я отослала ее. Пусть навестит своего возлюбленного. Времена сейчас… трудные.
– Так и есть. – Он не шелохнулся. – А твои дети?
– Дочь спит наверху. А сына… нет.
– Ты и его отослала?
– Нет. Он… он у учителя. Математика. Он… не одарен.
– Как и отец, значит.
Она не знала, которого Григорий имеет в виду. Он по-прежнему стоял неподвижно.
– Ты войдешь?
– Войду.
Он пошел за ней по знакомым ступеням. Они выходили в большую центральную комнату, где всегда собиралась его семья. Комната изменилась: другая мебель, алтарь у стены. И все же она была той самой комнатой.
– Ты не…
София указала на несколько пар тапочек у входа. Какие-то, должно быть, для гостей. Какие-то – ее мужа. На секунду замешкавшись, Григорий нагнулся, снял сапоги, натянул мягкие тапочки.
– Не желаешь?.. – София указала на стулья, расставленные вокруг стола у очага, воронка его дымохода исчезала в крыше.
– Да.
Григорий медленно подошел к столу. Он явился сюда с требованиями. Но сейчас, в комнате призраков, не мог вспомнить ни одного.
Он сел, она стояла. Они смотрели друг на друга. Молчание ширилось. И тут к нему на колени запрыгнул кот.
– Господи! – воскликнул мужчина.
– Ульвикул!
София подошла забрать кота. Но Григорий уже нашел его слабое место – почесывал пальцем под подбородком, и зверек прижимался к его руке.
– Красивый зверь, – пробормотал Григорий. – И ты зовешь его…
– Ульвикул. Турецкий посланник, который приходил к нам, дал ему это имя. Потому что…
– Вот. – Григорий почесал другое место. – «М» на переносице. Любимый Мухаммедом.
София наклонилась и положила руку на подставленный сейчас живот кота. Ласки удвоились, и кот в экстазе замурлыкал. Пальцы мужчины и женщины встретились. Оба замерли. София отвернулась, отошла на пару шагов, и кот спрыгнул за ней.
– Он хромает, твой любимый.
– Да. С ним случилась неприятность.
– Какого рода?
– Сломал лапу. Выпал из окна.
– Ты и твои животные, Софитра.
Он осекся, назвав ее старым детским прозвищем, потом торопливо продолжил:
– Помнишь собаку, которая у тебя была, ту уличную сучку? Она выглядела как прокаженная.
– Пистотат! – воскликнула она. – Я ее любила!
– Знаю. Только ты ее и любила. У нее был помет щенков, еще уродливее матери – утопить, да и только.
– Но ты их не утопил, Григор, верно? Ты и Фе… – Она замешкалась, продолжила: – Вы их всех пристроили.
– Пристроили, мы с братом. – Он облизал губы. – Но я в одиночку отыскал для тебя всех зверей, когда ты решила строить Ковчег.
София подошла, села напротив него.
– Тогда шел дождь, еще сильнее, чем сейчас. Наверное, целый месяц. Я была уверена, что скоро начнется наводнение.
– По сколько нам было? По восемь? Ты убедила меня, и я лазал по крысиным норам и забирался на деревья к беличьим гнездам. – Григорий вытянул указательный палец. – Видишь этот шрам? Полукруглый?
Она взяла палец, посмотрела:
– Да?
– Тебе требовался попугай. Я пытался украсть его у торговца-черкеса. И попугай отхватил мне кончик пальца. – Он рассмеялся. – Не знаю, что было больнее: это или трепка, которую мне задал отец за воровство.
София тоже рассмеялась, все еще держа его палец, – пока кот не встал на задние лапы и ткнулся головой в поисках ласки, разрывая их связь.
– Мой первый шрам, полученный ради тебя. Но не последний.
Он имел в виду все шрамы. По крайней мере так думал. Она поняла его иначе.
– Григор, мне ужасно жаль…
Он поднял руку со шрамом:
– Как и мне. То, что я сказал… в прошлый раз. Это не то, что я чувствовал. Нет, то, но за меня говорила злость. Не моя вера.
– Я знаю. – София подалась к нему. – У тебя есть причина для злости.
– Да. Есть.
Григорий откинулся на спинку стула, кот изогнулся и посмотрел на него. Мужчина вновь осознал, что разделяет их с Софией. На самом деле разделяет. Его маска и то, что под ней.
Казалось, она ответила его мыслям:
– Можно, я еще раз увижу… твой другой шрам?
Она подняла руку, потянулась к его лицу. Григорий поймал ее за руку.
– Зачем? – прохрипел он, в горле у него пересохло. – Любопытство? Разве не говорят, что оно сгубило кошку?
– Не любопытство. Возможно, я хочу еще раз увидеть, что сделала с нами судьба.
– Тогда смотри, – сказал Григорий, выпуская ее руку.
Он уже видел потрясение, жалость. Оба чувства вызывали у него отвращение. Но сейчас, когда она потянулась и опустила маску, Григорий увидел только внимание, женскую заботу.
– Это больно? – спросила София, кончики ее пальцев зависли у костяной реплики.
– Нет. Иногда ноет. Но из-за отсутствия, а не присутствия.
Он прикрыл глаза – ее пальцы осторожно пробежали по краю, где слоновая кость встречалась с кожей, – снова открыл их и задал часть вопроса, который вертелся у него на языке с самого начала.
– У него… у него мой нос? У нашего сына?
– Ох.
София откинулась на стуле, отвела взгляд, посмотрела на кота, который чем-то занимался в углу.
– Он еще юн. Ему семь лет. Его нос еще… не оформился.
– Да? – произнес Григорий, покачал головой. – Я мало что знаю о детях. У меня нет…
