Армагеддон. 1453 полностью

Ее видения не говорили, что будет дальше. Мощная атака на отчаявшихся людей, которая позволит пробиться в город? Капитуляция, когда император-христианин осознает свое безнадежное положение? Она должна быть готова. Год назад, в Эдирне, Лейла сказала Мехмеду, что придет за платой накануне падения города. Она знала, что ей нужно: отряд солдат, сопроводить ее к библиотеке монастыря Мануила. Но ее дневные видения подсказывали следующую часть: Григорий уже там, читает на древнегреческом; он ведет ее к проходу, где ждет сочинение Джабира ибн-Хайяна.

«Гебер» – так христианские алхимики называли этого араба, и он больше любого другого осветил их тьму. Бывший любовник и защитник Лейлы, Исаак, трясся от возбуждения, которого никогда не испытывал в ее объятиях, когда думал об этом священном тексте, где пометки оставила рука самого Гебера. Еврей считал, что этот труд содержит не меньше, чем формулу самого аль-иксира. И этот эликсир позволит человеку превратить любой неблагородный металл в золото.

Лейла не понимала химию. Но, идя по ступеням, она внутренне улыбалась. Потому что алхимики из Базеля или Парижа, с которыми Исаак переписывался, заплатили бы за текст Гебера целое состояние. Так бумага превратится в золото, и эту формулу девушка вполне могла понять. Бумага осуществит трансмутацию неблагородного металла ее жизни, и Лейла больше никогда не будет зависеть от мужчины.

Любого мужчины… Она замедлила шаг, улыбка исчезла. Удивительно, как на нее подействовала простая мысль о Григории. Эта мысль не ограничивалась его пользой. Лейла чувствовала его близость с того момента, два дня назад, как появились генуэзские суда. Она бормотала строфы, чтобы защитить его в бою, и радовалась вместе со всеми галатцами, когда генуэзцы прорвались. Теперь он вернулся, она знала точно, в Константинополь. Ждет ее желаний. Ее разных желаний, призналась себе Лейла, и улыбка вернулась.

Вновь пойдя быстрее, проталкиваясь через угрюмую, притихшую толпу, она услышала глубокий звон далекого колокола. Лейла недолго пробыла в греческом городе, но научилась узнавать этот мрачный бой.

Колокол призывал всех к Айя-Софии, молиться об избавлении.

– Итак, – заключил Хамза, – Мехмед, султан Рума, повелитель всех нас, делает это последнее и самое щедрое из предложений своему брату императору, равно его вассалу: Константин Палеолог покидает город вместе со всеми, кто захочет уйти с ним, и отправляется прямо в Морею, править этой прекрасной землей, которой после него будут править его сыновья, и так навечно. Чтобы тем самым жить в согласии с Мехмедом, его суверенным повелителем и собратом-императором. Чтобы посредством этой благородной жертвы спасти от ужасного жертвоприношения всех в стенах Константинополя, избавить его граждан от унижений, которые неизбежно последуют за отказом от такого великодушия, – потери всего, чем они владеют, включая их жизни, осквернения их храмов, насилия над женами, обращения в рабство детей.

Хамза смягчил тон, перевел взгляд с Константина на дворян и церковников, на представителей Венеции и Генуи, окружавших его в зале Малого Влахернского дворца.

– И знайте также, что ко всякому, кто решит остаться, будут относиться с тем уважением, которого заслуживает достойный противник. Он сохранит свою собственность и свое золото, сможет торговать, как прежде, и наслаждаться защитой этой торговли Османским домом. Он сможет прославлять Бога как пожелает, в самых древних и ортодоксальных традициях.

Подчеркивая это слово, Хамза посмотрел на папских легатов, потом на знакомого ему Луку Нотараса, крючконосого, с яростным взглядом, мегаса дукса и самого решительного противника капитуляции перед Римом.

– Он обещает все это, – продолжил он, возвысив голос, – и, кроме того, чтить славную историю Константинополя и возродить прежнюю славу, вновь сделав его величайшим городом мира.

Хамза коснулся лба, губ и сердца, поклонился в христианском стиле, отступил. Поскольку он приехал на следующий день после входа флота в Рог, с ним обращались формально и вежливо. Он не предполагал встретиться с оскорблениями или открытым пренебрежением, не предполагал и услышать ответ. Он знал, что ответа придется ждать.

Хамзу немного удивило, что Константин ответил сам, – обычно он разговаривал только через посредников, иногда нескольких. Зачастую непостижимые протоколы греков всегда осложняли любые отношения с ними. Но император поднял руку, и все умолкли.

– Мы благодарим суверенного повелителя Мехмеда за доброту, которую и следовало ожидать, зная его репутацию, – произнес Константин. – Если благородный Хамза-бей соизволит подождать, пока мы обсуждаем щедрость его владыки, я уверен, что мы предоставим ему… должный ответ, и скоро.