Армагеддон. 1453 полностью

– Керкопорта, – ответил он.

– Ага… – Хамза повернулся к нему. – У меня есть кое-что для вас, – сказал он, залезая рукой в сумку на боку.

– Еще один подарок? Разве доска для тавла недостаточно дорога?

– Эта вещь стоит намного меньше. Хотя, возможно, ее истинная ценность… неоценима.

Хамза вытащил сложенный кусок шелка, встряхнул, ткань развернулась. Это был стяг, треугольник синего шелка длиной в руку. По нему, подобно кометам в вечернем небе, неслась вязь больших серебряных букв.

– Вы читаете по-арабски? – спросил Хамза.

– Достаточно, чтобы прочесть ваше имя. Вы называете это своей тугрой, да? – ответил Феон. – Но вот это… не знаю… – Он указал на другое слово.

– Это читается «капудан-паша». Ибо я был назначен командовать флотом султана.

Феон резко выдохнул:

– Это… честь.

– Именно так, – небрежно ответил Хамза и поднял ткань, чтобы показать стяг. – Этот сделали для меня только вчера, чтобы подтвердить мое повышение. – Быстрым движением он сложил стяг и протянул его. – Я бы хотел, чтобы вы его взяли.

Феон не принял тугру.

– Почему? – спросил он на этот раз прямо.

– Потому что, – ответил Хамза, – моя новая тугра будет отмечать все, чем я владею. Любые товары. Любую… собственность. – Он продолжил, уже мягче: – Вы знаете, что случится, если неопределенность станет определенностью: если сыны Исаака штурмом возьмут город. По обычаю, им будет обещано три дня на разграбление, как награда за их жертвы, за их храбрость.

Он вздрогнул.

– Жутко смотреть, как люди превращаются в зверей. Еще ужаснее быть жертвой их… зверств. Однако, когда похоть и ярость будут удовлетворены, люди вспомнят, что больше всего они жаждут денег. И каждый отряд будет иметь такие отличительные знаки, как этот, только сделанные грубее… – он поднял скомканную шелковую тугру, – чтобы заявить свое право. Они будут вешать знаки на дома, и все в этих стенах будет принадлежать им. Женщины – ради удовольствия. Мужчины и дети – чтобы обратить их в рабство, или даже хуже.

Он вновь протянул Феону стяг.

– Но если дом будет отмечен тугрой капудан-паши, никто не посмеет в него вторгнуться. Никто не причинит вреда тем, кто внутри.

Пальцы Феона сжимались и разжимались. И все же грек не брал тугру.

– Это ценнейшая вещь, – пробормотал он. – И что же должен сделать друг, чтобы получить ее?

– О, – сказал Хамза, выпуская стяг и начиная сворачивать его, – всего лишь действовать, как и должно разумному человеку при новой определенности.

Шелк вернулся к форме маленького конуса, и Хамза указал его острием в сторону лестницы.

– И оставить открытой для своего друга маленькую дверь, чтобы тот смог войти в нее ночью.

Феон посмотрел вниз, на ступени, ведущие на бастион. Возможно, он просто смотрел на край одной из тяжелых бочек, которые оттащили в сторону, чтобы открыть Керкопорту. Оттуда на них смотрели стражи. Не оборачиваясь, Феон тихо произнес:

– Нет ли в вашей сумке лишнего куска пергамента?

Хамза нахмурился.

– Есть, но… А, понятно.

Турок засунул шелк обратно в сумку, вложив его между двух листов условий высылки Константина из города, которые составили они с Мехмедом. Хамзе не позволили их представить. Но сейчас от них будет больше пользы, подумал он. Он поднял сверток и заговорил громче, уже на греческом:

– Возможно, ваш суверенный господин соизволит хотя бы прочесть наши предложения?

Феон взял документы и засунул их под плащ.

– Возможно, – так же громко ответил он. – Но я не обещаю. – Он смотрел турку прямо в глаза. – Ничего.

Хамза улыбнулся.

– Достаточно, если их обдумают. Это все, о чем может просить разумный человек.

Турок коснулся головы, губ и сердца.

– Иди с Богом, Феон Ласкарь, – сказал он, потом повернулся и пошел вниз по лестнице.

Стражи-греки смотрели на него с ненавистью. Но они открыли дверцу. Ему пришлось наклониться – дверь была низкой, как и положено. Его собственная стража ждала снаружи, и под флагом перемирия они быстро вернулись к осадным линиям.

Феон стоял и слушал, как на дверцу накладывают засовы, как сдвигают на место тяжелые бочки. Один человек способен сдвинуть одну бочку, подумал он, а потом быстро вернуться в аллею иудиных деревьев. Порывы ветра стряхивали новые облака влажных розовых лепестков. Некоторые оседали на его одежде, но он не пытался стряхнуть их. Их опадало так много, что это было бессмысленно.

Дебаты Совета, идущие в палате императора, были прерваны сначала исчезновением одного брата, а затем, почти сразу, – появлением другого.