"Неправда, ты мне нравишься. Ты нормальный парень, Гарольд. Может быть, не самый крутой, но вполне нормальный". Она сделала паузу. "Собственно говоря, принимая во внимание ситуацию, мне следовало бы сказать, что в целом мире ты мне нравишься больше всех".
Гарольд заплакал еще сильнее.
"У тебя есть что-нибудь попить?"
"Кул-Эйд", — сказал Гарольд, шмыгнув носом, и, все еще глядя в стол, добавил: "Он теплый".
"Ну конечно, он теплый. Ты не принес себе воды из городской колонки?" Как и во многих других маленьких городках, в Оганквите за ратушей была своя колонка, правда, за последние сорок лет она была скорее предметом старины, а не источником воды. Туристы иногда ее фотографировали. Вот колонка маленького городка на побережье, где мы провели свой летний отпуск. Разве она выглядит не забавно?
"Принес".
Она налила по стакану себе и Гарольду и присела. "Гарольд, что случилось?"
Гарольд издал странный, истерический смешок и начал пить. Осушив стакан, он поставил его на стол. "Случилось? А что могло случиться?"
"Я хочу сказать, случилось ли что-нибудь конкретное?" Она попробовала свой Кул-Эйд (прохладительный напиток —
"Ну, Гарольд…"
"Когда это случилось, когда она умерла, я подумал, что это не так уж плохо". Сжимая в руке свой стакан, он смотрел на нее напряженным, измученным взглядом, и это слегка пугало ее. "Я знаю, что для тебя это звучит ужасно. Но я никогда не знал,
"Не пытайся, Гарольд. Я знаю, что ты чувствовал".
Он удивленно уставился на нее. "Ты знаешь…?" Он покачал головой. "Нет. Ты не можешь этого знать".
"Помнишь, как ты пришел ко мне домой? И я копала могилу? Я была не в себе. Иногда я даже не могла вспомнить, чем это я занимаюсь. Так что если ты чувствуешь себя лучше, когда подстригаешь лужайку, что ж, прекрасно. Но если ты будешь заниматься этим в плавках, ты можешь получить солнечный ожог. Да ты уже получил его", — добавила она, критически оглядев его плечи. Чтобы не оказаться невежливой, она отхлебнула еще немного омерзительного Кул-Эйда.
Он утер рот. "Я никогда их особенно уж не любил", — сказал он, — но я думал, что все равно почувствуешь горе. Ну, как если мочевой пузырь полон, то чувствуешь желание помочиться. А если умирают близкие родственники, то надо испытывать скорбь".
Она кивнула.
"Моя мать всегда была занята Эми. Эми была ее другом", — повысил он голос, впадая в бессознательную и почти жалкую детскость, — а я шокировал своего отца".
Фрэн вполне могла этому поверить. Бред Лаудер был огромным, мускулистым человеком. Он работал десятником на ткацкой фабрике в Кеннебанке. Вряд ли он толком представлял себе, что ему делать с жирным, странным сынком, которого произвели на свет его чресла.
"Однажды он отвел меня в сторону, — продолжил Гарольд, — и спросил, не педик ли я. Прямо так и сказал. Я испугался и заплакал, а он ударил меня по щеке и сказал, что если я всегда буду таким неженкой, то мне лучше убраться из города. А Эми… думаю, ей было на меня наплевать. Для нее я был просто неудобством, когда она приводила домой подруг. Она относилась ко мне так, словно я был неубранной комнатой".
С усилием Фрэн допила свой Кул-Эйд.
"Поэтому когда они умерли и я ничего не почувствовал, я подумал, что ошибался. Горе — это не подергивание коленного сустава, когда по нему бьют молоточком, — сказал я себе. Но я снова был одурачен. С каждым днем мне стало не хватать их все больше и больше. В особенности мамы. Если бы я мог хотя бы взглянуть на нее… столько раз ее не оказывалось рядом, когда я хотел ее видеть… когда я нуждался в ней… она была слишком занята Эми, но никогда она не относилась ко мне плохо. Этим утром, когда я проснулся, я сказал себе: надо подстричь лужайку, и тогда ты не будешь думать об этом. Но это не помогло. И тогда я стал стричь все быстрее и быстрее… словно стремился обогнать мои мысли… наверное, тогда ты и подошла. Я выглядел сумасшедшим, а? Фрэн?"
Она наклонилась над столом и прикоснулась к его руке. "С тобой все в порядке, Гарольд. Все это совершенно естественно".
"Ты в этом уверена?" Он вновь уставился на нее широко раскрытыми, совсем детскими глазами.
"Да".
