Каменные россыпи казались бесконечными. И вдруг, обернувшись, мы застыли на месте, вонзив наши посохи в груду камня на краю обрыва. Далеко под нами лежал, меняя цвета, весь целиком видный могучий Севан. То он был изумрудно-зелёным, то синел густой, тяжёлой синевой, по которой пробегала тень низкого облака.
посох – длинная палка, трость для опоры при ходьбе; жезл высокопоставленных священнослужителей
…На всём лежал тусклый свет, и от этого света возникала какая-то неопределённая грусть…
– Какая необыкновенная земля, – сказал Вольф. – В ней есть что-то загадочное! Как будто она хранит какие-то тайны и человек должен их разгадать… Какие краски, какие пустынные дали! Она создана для труда и раздумья…
– Ты знаешь, – отвечал я, – я был в Армении первый раз пять лет тому назад.
И я испытал то же самое. Я схватился за книги, за стихи армянских поэтов, и меня поразил человек, которому армяне обязаны созданием армянской письменности. Этого мудреца звали Месропом Маштоцем. Я могу себе легко представить его идущим, как и мы, по такой молчаливой древней пустыне. Это земля, окроплённая потом и кровью, но она безмолвна. Она хочет иметь язык. Месроп видит эти горы, эти камни, испещрённые знаками веков. И он говорит с этим небом, с этими камнями. Заходит огромное багровое солнце. И в мозгу человека рождаются первые знаки армянской азбуки.
И потом они, выражая всё, что может выразить человек, будут жить на пергаменте, на камне, на глине. Человек закрепил в памяти людей целый мир.
– Давай посидим на этом камне, – предложил Вольф, – когда мы ещё придем сюда…
– Нет, дорогой, мы не посидим, и вот почему. Я вспомнил, что об этих местах говорил мой добрый друг геолог…
– А что он говорил?
– Он говорил, что ежедневно, ты понимаешь, ежедневно, в августе здесь среди дня, в этих местах, именно где вулканы, свирепствуют грозы, очень сердитые, со снегом к тому же. Потом часто выпадает туман, то, что называется молоко. Это молоко заливает все окрестности и стоит иногда несколько дней. В двух шагах не видно ничего. Поэтому посмотри на тучу, что приближается к нам, и прибавим шагу… Надо пройти перевал до полудня!
Как будто злые духи подслушивали наш разговор. Как быстро мы ни шли вверх, к перевалу, туча облегла нас, и вдруг окружающая нас пустыня застонала и осветилась призрачным розово-кирпичным снегом. Он померк, и молнии стали вонзаться в уступы, как белые раскалённые копья, посылаемые рукой великана, закутанного в тёмно-серые полотнища тучи. Грохот грозы перекатывался по всей горной стране. Где-то, отвечая ему, гудело эхо, где-то гремели каменные обвалы. Молнии не походили на обычные молнии нашей грозы. Они не извивались, они были прямые, но блестели так, что на них нельзя было смотреть.
<…> Так как нас не ждал никакой приют в этой отданной бурям местности, то мы отыскали скалы, в которых, отливая странной, фосфорической синевой, вспыхивая белыми искрами, притаилось маленькое озеро. Среди тёмных базальтовых скал оно казалось куском синего пламени. Лучшего места для отдыха нельзя было придумать.
брандспойт – металлический наконечник пожарного рукава
Вода в озере была очень холодная. Не успели мы остановиться, как подул необычайно сильный ветер. Он был как из брандспойта. Мы должны были подставлять ему попеременно свои бока, чтобы он не ударял всё время только в спину. Теперь вокруг нас был представлен холод в разных видах. Холодный ветер, холодный камень скал, холодное озеро…
Но мы не хотели уходить отсюда. Сделав несколько шагов в сторону, Вольф воскликнул:
– Это колдовское место! И колдун налицо…
Я подошел к нему. Он стоял перед каменным изваянием, мрачным и таящим неведомую угрозу.
– Что это такое? – спросил он.
– Это вишап, только вишап! Бог его знает, что это такое. То ли дорожный знак. О вишапах есть целые исследования. Мнения учёных расходятся. Но то, что мы нашли его именно здесь, очень интересно. Выпьем за его здоровье!
И мы выпили водку, как воду, не ощущая её вкуса, – так было холодно. И водка была ледяной, как из погреба.
Высокий вишап смотрел на нас тоже ледяными широкими глазами. Громадное туловище чудовища, не то рыбы, не то дракона, отшлифованное ветрами, набитое бурями, как знак вечности, было вбито в камни. Вишап стоял стражем фосфорического озера. На его берегу можно было говорить о чём угодно, пустынность этого места располагала к откровенности, а человеческие голоса здесь были просто необходимы. И мы разговаривали, стоя под леденящим ветром пустыни.
– Вольф, – сказал я, – если бы тебя сейчас, грязного, затрёпанного, небритого, в фантастическом костюме, с одеялом на плече, с мешком нищего у ног, увидали твои приятели эстеты и приятельницы, твои ленинградские красотки, что бы они сказали?..
– Ты сам хорош, – сказал Вольф, – но в этих местах встречают не по одёжке, иначе нас давно спустили бы с этих скал. И нас встречают не красотки, а красоты, одна другой внушительнее…